Ваш браузер устарел. Рекомендуем обновить его до последней версии.

 

ВЕЛИКАН ИЕУС

(Жорж Санд)

 

I

Худ. В. КонашевичХуд. В. КонашевичКогда я жил в Тарбе — это чудес­ный городок в северных Пире­неях,— у дверей моих каждую неделю появлялся бедный кале­ка, по имени Микелон. Он сидел боком на маленьком ослике. Его сопровождали обычно жена и трое детей. Я всегда подавал ему что-нибудь и терпеливо вы­ слушивал печальную историю, которую Микелон рас­сказывал у меня под окнами. История эта неизменно кончалась словами, неожиданными и странными в устах нищего.

— Добрые люди, — говорил он, — помогите бед­няку, который честно трудился и не заслужил своего несчастья. Была у меня и хижина и клочок земли в го­рах. Но однажды, когда я работал, не жалея рук, гора обрушилась и сделала меня таким, каким я стал те­перь. Великан навалился на меня всей своей тяже­стью.

В последний год моего пребывания в Тарбе я заме­тил, что Микелон много недель подряд не является за обычной милостыней. Я стал расспрашивать у людей, не случилось ли чего с беднягой: может быть, он заболел или умер? Никто ничего не знал. Микелон был уроженец гор, и если только у него было какое-нибудь постоянное пристанище, что весьма сомнительно, то оно находилось, должно быть, далеко в горах.

Особенно меня занимала судьба детей Микелона: все трое были прелестные ребята. А старший из них, мальчик лет двенадцати, казался с виду сильным, сме­лым и смышлёным и мог бы уже, пожалуй, поступить куда-нибудь на работу.

Как-то раз я сказал его родителям, что об этом следовало бы подумать. Микелон согласился со мною и дал слово покончить с этой школой попрошайниче­ства, самой дурной и опасной на свете. Я предложил взять мальчугана на своё попечение, рассчитывая с помощью кое-кого из друзей определить его в училище или устроить на ферму.

Но как раз после этого разговора Микелон ис­чез.

И вот, спустя пятнадцать лет, с тех пор как я поки­нул эту прекрасную страну, я опять оказался про­ездом в тех же краях. В распоряжении у меня было несколько дней, и мне не хотелось покинуть Пиренеи, не заглянув хоть ненадолго в горы. Таким образом, я снова увидел те чудесные места, которые так пленили меня в былое время.

Выбрав подходящий денёк, я вздумал отправиться из Кампана в Аргелез. Мне хотелось пройти туда но­вой дорогой, по которой я прежде никогда не холил. И вот я смело двинулся пешком вдоль глубокой доли­ны, лежащей между отрогами пика дю-Миди и пика Монт-Эгю.

Мне и в голову не пришло взять с собой проводни­ка. Русла потоков, по берегам которых я шёл, служи­ли мне путеводной нитью Ариадны и указывали доро­гу в этом лабиринте ущелий. Следуя за ними шаг за шагом, я наконец углубился в узкую расселину и стал подниматься по каменистой тропинке, которая стано­вилась всё круче и круче.

На одном из её поворотов я неожиданно столкнул­ся лицом к лицу с молодым, красивым горцем.

Он был одет так же, как одеваются все жители гор. Но его коричневый шерстяной костюм с красным поя­сом, его белый берет и сандалии, сплетённые из пень­ки, — всё выглядело как-то особенно чисто и опрятно.

Мне показалось, что где-то я уже видел его, но где, я решительно не мог припомнить.

Тропинка, на которой мы встретились, была очень узкая. Двое никак не могли бы разойтись на ней. Я остановился и, прижавшись спиной к скале, дал до­рогу горцу, который, очевидно, спешил больше, чем я.

Но, вместо того чтобы пройти мимо, он тоже оста­новился, пристально вглядываясь мне в лицо. И вдруг, сдёрнув шапку, воскликнул радостно:

— Это вы! Я вас сразу узнал! А вот вы, конечно, забыли меня... Но позвольте, я пойду впереди. Это очень опасная тропинка. В двух шагах отсюда дорога гораздо удобнее... Как же я рад, что встретил вас!

— Но кто вы такой, мой друг? — спросил я. — Ни­как не могу припомнить.

— И не мудрено! — ответил горец. — Зато я вас всегда помнил... Впрочем, здесь не следует разговари­вать. Тут надо молчать и думать только о том, куда поставить ногу. Идёмте, я буду вашим проводником. Со мной вы в безопасности.

И в самом деле, у непривычного человека голова могла закружиться на такой крутизне. Тропинка наша поднималась почти отвесно по голому, каменистому склону.

Но я был ещё молод, к тому же натуралист, а на­туралиста не напугаешь трудной дорогой.

Минут пять мы молча карабкались вверх, цепляясь за камни.

Наконец тропа свернула и повела нас по одной из тех ложбинок, которые звездой сходятся к скалистой вершине Монт-Эгю.

Тут уж можно было идти спокойно, и даже не гусь­ком, а рядом, и я опять спросил моего спутника, кто же он такой и как его зовут.

— Я Микель Микелон, — ответил горец, — сын бедного Микелона, который — помните? — в базар­ные дни всегда приезжал в Тарб на своём ослике...

— Как, это вы? Тот самый маленький Микель?.. Ну да, конечно, это вы! Теперь я узнаю ваши глаза и ваши прекрасные зубы.

— Но не мою чёрную бороду, не правда ли? Гово­рите мне «ты» по-прежнему. Ведь я хорошо помню, что вы всегда желали мне добра. Вы были совсем не богаты, я это прекрасно видел, а хотели определить меня в школу и платить за меня. Но всё вышло по- другому. Бедный отец заболел и вскоре умер. А потом случилось так много всяких перемен...

— Расскажи мне обо всём, Микель. Судя по твоему виду, ты, кажется, покончил с прежней нищен­ской жизнью? Я рад. Но, если и теперь я могу оказать тебе какую-нибудь услугу, рассчитывай на меня смело.

— Спасибо. В жизни у меня было немало трудно­го. А нынче всё как будто идёт хорошо. Впрочем, у меня есть к вам одна просьба...

— Какая? Скажи, я постараюсь исполнить её.

— Что, если бы вы пообедали у меня?

— Охотно. Только успею ли я вернуться к вечеру домой?

— Нет, об этом нечего и думать! Я живу не так уж далеко отсюда, но довольно высоко. Солнце скоро ся­дет, а спускаться в темноте не только трудно, но и опасно. Нет, в самом деле, сделайте милость, перено­чуйте у меня! Право, вам будет не так уж плохо. У меня хоть и не богато, зато чисто. Вы сами увиди­те. И голодом я вас не заморю: на обед у нас будет славное жаркое из дикой козы, я только на днях под­стрелил её. Пойдёмте же, пойдёмте! Если вы не со­гласитесь, это будет для меня такое огорчение, что и сказать нельзя.

Он говорил так горячо, искренне и лицо у него было такое славное, что я не мог бы отказать ему да­же в том случае, если бы мне предстояло переночевать на соломе и поужинать чёрствым хлебом и кислым мо­локом — обычной едой неприхотливых горцев.

По пути я продолжал расспрашивать Микеля, но он решительно отказался отвечать.

— Нам предстоит самая трудная часть дороги, — сказал он. — Я лучше расскажу вам свою историю, когда мы доберёмся до дому. Она довольно-таки странная, как вы сами увидите. Ну, а теперь идёмте! Ступайте смело по моим следам. Я знаю здесь каждый камень и каждую трещину.

Надо сознаться, дорога и в самом деле была не из лёгких. Мы поднимались по крутым, почти отвесным скалам, спускались по скользким уступам, вязли в снегу... Гладкие, обточенные водой горных потоков кремни то и дело выскальзывали из-под наших ног. Но труднее всего было пробираться по торфя­ным склонам. Тропинки, пересекавшие их, были совсем избиты, истоптаны копытами проходивших здесь стад.

Наконец, после одного из самых трудных и утоми­тельных подъёмов, мы неожиданно очутились на чу­десной луговине, тянувшейся широкой извилистой по­лосой меж зеленеющих холмов.

Трудно было даже представить себе, что эта доли­на, такая тихая и мирная, находится в самом сердце гор, среди узких скалистых ущелий и крутых обрывов.

— Ну вот, мы уже почти дома, — сказал Ми­кель. — Это и есть мои владения. Посмотрите, какие у меня славные коровы! А вон там наша хижина. Мы живём здесь весну, лето, осень, — одним словом, всё время, пока земля покрыта травой. А на зиму спуска­емся вниз.

— Ты говоришь «мы». Стало быть, у тебя есть семья?

— Я не женат, но со мной вместе живут мои млад­шие сёстры. Вы, может быть, помните их? Тогда они были ещё совсем маленькие. Теперь выросли, неве­сты... Да вот вы сами увидите!

Как раз в это время мы подошли к дому молодого Микелона. Кругом на грядках, обнесённых изгородью, зеленели овощи. Правду сказать, огород был не из бо­гатых. Я, кажется, не заметил ничего, кроме репы. Уж такой климат на этой высоте — он слишком суров, чтобы можно было разводить что-нибудь ещё. Зато дикие растения вокруг были очень интересны, и я дал себе слово завтра же утром заняться ими как следует.

Дом Микеля был построен из дикого красноватого мрамора и покрыт вместо черепицы тонкими листами шифера. Низкий и прочный, он, должно быть, легко выдерживал толщу снега в добрых два метра, под ко­торым был погребён каждую зиму.

Мы вошли. В домике было две комнаты — простор­ные, светлые, хорошо протопленные. Мебель сосновая, основательно и добротно сделанная.

В одной комнате, очевидно, жили сёстры Микеля, в другой — он сам. Тут стояла его постель — правда, без простынь, но с очень чистыми шерстяными одеяла­ми, — шкаф, стол, несколько табуреток. Над столом была полка с дюжиной книг.

— Я вижу, ты всё-таки научился грамоте, — ска­зал я.

— Да, кое-чего набрался от других, а больше сво­им умом дошёл. Была бы охота!.. Но позвольте, я пой­ду позову сестёр.

Он ушёл, подбросив в очаг охапку сосновых веток. А я, оставшись один, принялся рассматривать его кни­ги. Мне было любопытно узнать, из чего состоит биб­лиотека бывшего нищего. К моему великому изумле­нию, я нашёл у него на полке переводы лучших сказаний и поэм: «Илиаду», «Одиссею», «Неистового Роланда», «Дон-Кихота» и «Робинзона Крузо». Ска­зать по правде, ни один из этих томов не был полным. Некоторых страниц не хватало, другие были сильно по­трёпаны. Должно быть, книги долго и верно служили своим хозяевам. Кроме того, я приметил несколько аккуратно сшитых листов — это были народные испанские и французские легенды о Роланде — и, наконец, старинную книгу о звёздах и планетах.

Микель вернулся с двумя своими сёстрами — Магеллоной и Миртиль. Одной из них было лет восемна­дцать, другой — двадцать. Обе они были необыкно­венно хороши в своих красных шерстяных капорах и воскресных платьях, надетых в честь моего прихода.

Загнав коров, девушки поспешили принарядиться. Впрочем, в этом не было ни тени кокетства. Надевая парадные платья, они просто хотели почтить гостя.

Сёстры Микеля приветливо поздоровались со мной и сразу принялись хозяйничать. Магеллона пошла жа­рить на вертеле ногу дикой козы, а Миртиль накрыла скатертью стол и поставила четыре прибора.

Всё сверкало чистотой. Обед показался мне отлич­ным. Мясо зажарено как раз впору, сыр превосходный. Вода из горного ключа свежая и вкусная. В конце обеда подали и кофе, горячий и вполне сносный. Вина на столе не было: хозяин его никогда не пил.

Обе сестры Микеля мне очень понравились — та­кие простодушные и в то же время разумные. У стар­шей, Магеллоны, лицо было открытое и смелое. Мир­тиль, младшая, казалась более тихой и застенчивой. У неё был нежный, мягкий голос и такое же выраже­ние глаз. Обе нисколько не старались привлечь к себе моё внимание и заботились только о том, как бы по­лучше услужить старшему брату и его гостю. Занятые своим делом, они говорили немного, но в каждом их слове чувствовались ум и сердечность.

— Вы не слишком устали? — спросил меня Ми­кель, когда девушки убрали со стола. — Не хотите ли вы отдохнуть? Или предпочитаете послушать мою историю?

— Нет, нет, я ничуть не устал. Рассказывай. Я жду с нетерпением.

— Что ж, расскажу, пожалуй... — Микель повер­нулся к сёстрам: — Ну, а вы-то всё это знаете на­изусть.

— Нет, не всё, — сказала Магеллона.

— То есть и знаем и не знаем, — добавила Мир­тиль. — Если ты будешь рассказывать на один ма­нер, мы знаем всё. А если на другой — сколько бы ты ни рассказывал, нам никогда не надоест!..

Я с удивлением поглядел на Микеля. Заметив мой вопросительный взгляд, он обратился к Магеллоне:

— Надо объяснить гостю, что вы хотите сказать. Говори ты, Магеллона, — ты старшая. Конечно, Мир­тиль тоже неплохо говорит, но ты объяснишь лучше.

Девушка слегка покраснела:

— Да я не сумею...

— А я вас очень прошу! — сказал я. — Если чего-нибудь не пойму сразу, я переспрошу вас, только и всего.

— Ну что ж... — начала Магеллона, слегка сму­щаясь. — Видите ли, брат рассказывает довольно хо­рошо и тогда, когда он говорит обо всём, что с ним было, попросту, как все люди. Но, когда он рассказы­вает по-своему, у него выходит так интересно, что можно заслушаться. Скажите ему, чтобы он не стес­нялся и рассказал вам эту историю на свой лад. Право же, она такая занятная, что даже во всех его книжках не найдётся, пожалуй, ничего интереснее.

Я попросил Микеля рассказывать свободно, дав полную волю воображению. Микель на минуту заду­мался, потихоньку подкладывая в огонь ветку за вет­кой, сучок за сучком. Потом с добродушной и лукавой улыбкой взглянул на сестёр, и вдруг глаза его блес­нули, он тряхнул головой и начал свой рассказ.

 

II

— На склонах Монт-Эгю, в ста метрах над нами (завтра я вам покажу это место), есть небольшая пло­щадка. Весной, так же как и у нас, там всё зарастает чудесными кормовыми травами. Разница только в том, что там немного холоднее, снег выпадает раньше и лежит дольше, а так — одно и то же... Площадка эта носит странное название: её прозвали скалой Иеуса... Не скажете ли вы мне, что значит это имя?

— Иеус?.. — Я на минуту задумался. — Помнит­ся, я где-то читал, что в Пиренеях многие горы были когда-то посвящены Юпитеру или Зевсу. Пожалуй, в местном произношении «Иеус» — это и есть «Зевс»...

Микель обрадовался:

— Ну, что я говорил!.. — Он живо обернулся к сёстрам: — Видите, девочки, не я один так думаю. Образованные люди подтверждают моё мнение... А те­перь скажите мне, дорогой друг, помните ли вы слова, которые так часто повторял мой бедный отец, когда просил милостыню?

— Ещё бы! Отлично помню. Он говорил: «Вели­кан навалился на меня всей своей тяжестью».

— Ну вот, теперь я вам объясню, что значили эти слова.

Мой отец был, смею сказать, поэт. Он вырос в го­рах, на высоких пограничных пастбищах, среди ста­рых испанских пастухов. Слыхали вы о них когда-нибудь? Это был особенный народ. Чего только они не перевидали на своём веку! Обо всём у них были свои понятия. Они знали такие предания, легенды, песни, каких в наше время уже не услышишь. Сказания их многие теперь считают детскими сказками и не верят их мудрости. Мой отец верил. У него была склонность ко всему чудесному, он и меня воспитал в таких мыс­лях. Не удивляйтесь же, что мысли эти живут во мне и до сих пор.

Я появился на свет в этом самом доме — вернее сказать, на этом самом месте, потому что в те времена здесь стоял не дом, а жалкая лачужка — не лучше тех построек, в которых я укрываю от непогоды своих коров.

Нашу площадку люди называли площадкой Микелона. А выше была, как я уже говорил, площадка Иеуса. Мы с отцом осенью иногда поднимались туда, что­бы посмотреть, нет ли там уже снега. Если есть — зна­чит, и у нас скоро выпадет, и нам пора спускаться в долину. Если же нет — значит, можно ещё пожить в горах.

Всякий раз, когда нам случалось подниматься наверх, мы проходили мимо великана, то есть мимо одинокой скалы, которую издали можно было принять за огромную статую.

Огибая подножие каменного великана, отец всегда крестился и плевал в его сторону. И мне он приказы­вал делать то же самое. Он считал, что так должен по­ступать каждый благочестивый человек, потому что этот великан, в честь которого с давних времён назва­на площадка, — языческий бог или, попросту говоря, нечистая сила, враг рода человеческого.

После таких предупреждений я, конечно, стал очень бояться великана. Но, так как все наши плевки не вызывали в нём никакого гнева, страх постепенно сменился во мне полным презрением.

Однажды, — мне было тогда уже лет восемь, и я отлично всё помню, — это было примерно в полдень, отец работал у нас в садике, мать ушла на другой ко­нец пастбища, чтобы присмотреть за скотиной, и взяла с собой девочек, а я сбивал масло в двух шагах от дома.

Вдруг страшный грохот, похожий на удар грома, раздался у меня над головой. Порыв ветра сбил меня с ног. Я упал оглушённый, ничего не сознавая и ничего не чувствуя... Не знаю, сколько времени я пролежал так, ни живой ни мёртвый.

Меня привёл в себя отчаянный крик матери. Я от­крыл глаза, вскочил на ноги, огляделся... Что такое? Где же наш дом? Его больше нет. Он рухнул, его в щепки раздавили каменные глыбы... И глыбы эти всё ещё движутся, напирая друг на друга, катятся прямо на меня...

Обвал! Я бросился бежать вне себя от ужаса, сам не зная, куда бегу.

Остановился я только тогда, когда увидел мать и сестёр. Тут я наконец осмелился обернуться и погля­деть назад. Каменный ливень прекратился, но всё вокруг стало другое, не такое, как прежде. Зелёная луговина скрылась под обломками и осколками кам­ня. А там, на краю верхней площадки, где я привык видеть великана Иеуса, было теперь пусто. Он сорвал­ся со своего скалистого подножия и обрушился всей тяжестью на наш дом, сад и луг.

Мать в ужасе схватила меня за руку:

— Отец? А где же отец?

— Не знаю... Я не видал...

— Господи, его раздавило!.. Посмотри за детьми, а я побегу!..

И она со всех ног кинулась к этим грозным, ещё не осевшим грудам камней.

Я не мог оставаться на месте и тоже бросился на поиски. Девочки с плачем побежали за мной.

Целый час разыскивали мы отца. Шарили среди камней, кричали, звали... Замолкали, чтобы прислу­шаться, нет ли ответа, и опять звали. Наконец мне послышался слабый стон.

Я кинулся на голос и нашёл бедного отца под обломками скалы. Удивительно, что его не раздавило насмерть. Однако правая рука и нога были у него раз­дроблены, и он не мог не только выбраться из-под камней, но даже пошевелиться.

Нам кое-как удалось вытащить его. От боли он впал в забытьё, и нам казалось, что если он ещё и не умер, то через минуту умрёт у нас на руках.

Мать совсем обезумела от горя. В самом деле, как помочь умирающему, когда всё вокруг опустошено, дом лежит в развалинах, земля сплошь засыпана кам­нями и нет ни одной вещи, которая бы уцелела!

К счастью, люди из нижнего селения услышали грохот обвала и прибежали на нашу площадку. Из обломков досок, оставшихся от нашего жилья, они кое-как смастерили носилки, осторожно уложили на них отца и перенесли к себе.

Но как ни лечили его, как ни ухаживали за ним, выздоровление шло туго. Правая рука не действовала, раздробленную ногу пришлось отнять.

Вот каким образом здоровый, сильный человек превратился в того калеку Микелона, которого вы ви­дели на улицах Тарба с протянутой рукой.

Всё наше хозяйство погибло во время обвала. Правда, в долине, у подножия гор, у нас остался ма­ленький домик, куда мы обыкновенно перебирались на зиму, и мы могли бы в нём жить, да жить-то нам было не на что.

Главная беда была в том, что наше пастбище, за­валенное обломками камней, не давало больше корма для скота. Поэтому нам пришлось продать двух уце­левших коров; остальных трёх снесла в пропасть ка­менная лавина.

Так началась наша бродячая жизнь. Летом мы странствовали по тем местностям в горах, куда съез­жаются для лечения богатые горожане, зимой броди­ли по долинам, переходя из селения в селение.

Во время наших странствований труднее всего, по­жалуй, приходилось матушке. Вечные, скитания по чу­жим углам были ей в тягость, и чуть только я подрос, она стала уговаривать отца поселиться навсегда в нашем маленьком домике.

— Микель, — говорила она, — уже может сам за­рабатывать себе на хлеб, а мы с Магеллоной прокор­мим остальных стиркой и рукоделием.

Но отец и слушать её не хотел. Он пристрастился к бродячей жизни, потому что она развлекала его и заставляла забывать о том, что он калека и не может больше работать, как работал раньше.

Мы с матерью не смели спорить с ним, и всё шло по-прежнему.

Неизвестно, долго ли ещё продолжалось бы наше бродяжничество, но в ту самую осень, когда вы гости­ли в Тарбе, отец заболел воспалением лёгких и умер.

Для всех нас смерть его была большим горем. Мы нежно любили отца и считали самым добрым и умным человеком на свете.

Схоронив отца, мы поселились в нашем малень­ком, жалком домике. Мать завела небольшое хозяй­ство.

— Сынок, — сказала она мне как-то раз, — пойди сюда, я хочу поговорить с тобой, как с мужчиной. Пос­ле отца у нас осталось немного денег — три тысячи франков. И вот я решила разделить эти деньги поров­ну: половину оставить себе и девочкам, половину от­дать тебе.

— Это несправедливо,— сказал я. — Нас четве­ро, и я не имею права больше чем на четверть.

— Что толковать о праве! — ответила она. — Нам надо подумать о том, кому из вас что нужно. Это сей­час моя главная забота, и тут я разбираюсь лучше твоего. У меня есть верный заработок, девочки будут мне помогать, и мы отлично заживём. К тому же ведь у нас ещё будет маленький запас про чёрный день. А ты — другое дело. Ты мальчик и должен сам честно зарабатывать себе на хлеб. Но прежде подумай хоро­шенько, какую дорогу выбрать, какому ремеслу на­учиться. Я дам тебе теперь же сто франков, чтобы ты мог исподволь, не спеша, приискать себе дело по душе.

Мне было очень грустно, но я понимал, что она права.

Через несколько дней, крепко обняв мать и сестёр, я вышел из дому. В кармане у меня было сто франков. На палке, перекинутой через плечо, я нёс узелок со сменой белья и праздничной курткой.

III

Для начала мать велела мне навестить родствен­ников и старых друзей и посоветоваться с ними о том, чем мне лучше всего заняться, какое ремесло избрать.

Но у меня на уме было другое. Называйте это ре­бяческой затеей, если хотите, но я решил прежде всего подняться в горы — увидеть ещё раз нашу бедную по­кинутую площадку, нашу разрушенную хижину и то место, где я нашёл отца изувеченным и окровав­ленным.

Мне казалось, что дорогу на Монт-Эгю я знаю хо­рошо.

Но чем выше я поднимался, тем труднее мне было находить в путанице горных троп ту заросшую тро­пинку, которая вела к развалинам нашего дома.

Однако я ни за что не хотел возвращаться обрат­но — шёл куда глаза глядят, карабкался наудачу и после долгих напрасных блужданий вдруг — неожи­данно для самого себя — очутился на нашей пло­щадке.

Вокруг меня громоздились тяжёлые глыбы камня, вся земля была засыпана мелкими и острыми осколка­ми. Только кое-где из-под камней упрямо пробивалась трава.

С грустью смотрел я по сторонам. Так вот какова она теперь, площадка Микелона!

Великан Иеус захватал её, убил хозяина, прогнал его детей, раздавил их дом, а сам разлёгся на отвоё­ванной земле и как будто радуется нашему горю!

Не помня себя от гнева и обиды, я закричал так громко, что эхо подхватило мои слова:

— Слушай ты, каменное чудовище, безмозглый истукан Иеус или как тебя там! Я не боюсь тебя! Я не­навижу тебя! Я отомщу тебе за отца! Клянусь, что отомщу! Помнишь небось, когда я был ещё малень­кий, я плевал тебе под ноги? Теперь я плюну тебе в лицо!

И я кинулся разыскивать тот обломок, который был прежде головой великана.

Я нашёл его. Это была та самая глыба, которая придавила отца.

Я размахнулся и изо всех сил ударил по каменной башке своей палкой с железным наконечником.

Камень загудел, и — верьте или не верьте — я услышал глухой голос, рокотавший, словно подзем­ный гром:

— А, это ты? Чего тебе надо?

Я в ужасе отскочил в сторону. Мне показалось, что сейчас на меня обрушится, как тогда, в тот страшный день, целая лавина каменных обломков.

Но не прошло и минуты, как я уже опять стоял воз­ле головы Иеуса. Я слишком ненавидел этого камен­ного разбойника, чтобы бояться его.

— Делай что хочешь! — крикнул я. — Можешь раздавить меня, как мошку, можешь столкнуть меня в пропасть, а я всё-таки плюну тебе в лицо!

Я так и сделал. Но он как будто далее не заметил этого.

— Ну, ещё бы! — сказал я. — Тебе всё равно. Ты так же низок, как глуп и зол. Ладно же, я по-другому проучу тебя. Я сам столкну тебя в пропасть, чтобы твоя дурацкая башка разбилась в куски.

И я изо всех сил навалился на каменную глыбу, стараясь столкнуть её с места.

Всё напрасно! Она не сдвинулась и на палец.

Тогда вне себя от ярости я поднял острый осколок камня и, размахнувшись, швырнул его в голову Иеуса.

Осколок разлетелся в куски. Но и на каменной глыбе осталась длинная белая царапина.

— Ага! — крикнул я. — Ты не так крепок, как это кажется!..

И целый дождь камней посыпался на голову вели­кана. После каждого удара на его плоском лице по­являлась новая ссадина, царапина, рубец...

Я оставил великана в покое только тогда, когда совсем выбился из сил.

Придя в себя и немного передохнув, я решил осмотреть развалины нашего дома. Я думал, что най­ду только обломки досок да сгнившие щепки. Но, к моему большому удивлению, оказалось, что один угол хижины уцелел и держится до сих пор. Там можно бы­ло бы укрыться в дождь.

Солнце уже садилось, спускаться в темноте по кру­тым горным тропинкам было опасно, и я решил зано­чевать здесь.

Подобрав несколько больших камней, я загородил ими вход, чтобы ночью ко мне не проникли волки. По­том достал из своей холщовой сумки кусок хлеба, поужинал и прикорнул в уголке, стараясь поскорее заснуть.

Я очень устал за этот день. Мне было грустно и даже как-то жутко. Наверно, я отвык от той глубокой тишины, которая окружала меня со всех сторон и ко­торая бывает только в горах. Даже немолчный шум горных потоков не может нарушить её.

Сон не шёл ко мне. Во время наших многолетних скитаний мне случалось спать как попало — и на охап­ке соломы, и на голом полу, и на плаще, разостланном прямо на земле, но, кажется, никогда ещё не было мне так жёстко и неудобно. Напрасно я ворочался с боку на бок. В моём уголке было до того тесно, что я не мог даже вытянуться во весь рост.

Наконец, не надеясь больше уснуть, я сел, поджав ноги, отодвинул один из камней, чтобы не было так душно, и от скуки стал смотреть в образовавшееся окошечко.

Каково же было моё удивление, когда я увидел, как изменилась наша площадка после восхода луны! Она опять была вся зелёная, вся заросшая густой тра­вой. Камней осталось совсем немного, и они были та­кой величины, что их можно было издали принять за небольшое стадо овец.

Не веря глазам, я выбрался из своего убежища. Мне хотелось убедиться, что всё это не сон, а явь, что на месте заваленного камнями пустыря — прежнее прекрасное пастбище.

Кажется, радость моя была ещё сильнее удив­ления.

Но тут я случайно обернулся и вдруг увидел за своей спиной высокую, слегка сужающуюся кверху скалу. Нет, не скалу — каменного великана! Я сразу узнал его: круглая голова на широкой шее, длинное бесформенное тело, колени сдвинуты, локти тесно при­жаты к бокам... Он самый! Великан Иеус!..

Всякий другой на моём месте испугался бы до смерти, но — объясняйте это, как хотите, — я опять почувствовал не страх, а только ярость.

Подобрав с земли первый попавшийся камень, я метнул его в великана. Промах!.. Я бросил другой и, кажется, задел его, но великан даже не пошевель­нулся. Третий камень угодил ему в живот. Послы­шался звук, словно от удара в громадный медный ко­локол, и в то же мгновенье из пасти великана вырвал­ся крик, хриплый, бешеный, дикий... Горное эхо отве­тило ему гулким отзвуком и замерло в ущелье.

Этот крик только раззадорил меня. Не переводя дух я стал метать в великана все камни, какие подворачивались мне под руку... И вот наконец один из камней попал ему прямо в лицо.

Каменная голова покачнулась на плечах и вдруг с грохотом рухнула на землю и покатилась к моим ногам. Я подскочил к ней, чтобы разбить её на куски, и невольно остановился как вкопанный: тонкий, странный звук, похожий на беззубый, захлёбываю­щийся стариковский смех, вырвался из тёмной рассе­лины каменного рта.

— Ладно, смейся, смейся, глупый истукан! — крикнул я. — Смейся, пока я не заставил тебя пла­кать...— И я замахнулсд на него своей палкой.

В ту же минуту голова исчезла, и я опять увидел её на плечах великана.

Это вывело меня из себя.

— Всё равно, проклятый колдун, я не оставлю те­бя в покое! — закричал я.

И снова камень за камнем полетели в Иеуса.

Один из них отбил ему левую руку. Но в ту минуту, когда мне удалось отбить и правую, левая снова ока­залась на своём месте.

Тогда я выбрал своей мишенью его ноги — эти не­уклюжие, толстые, слипшиеся в коленях ножищи...

Один удар, другой, третий, четвёртый... И вдруг ноги великана подломились. Он рухнул наземь и рас­тянулся на луговине во всю длину, разбитый на тыся­чу кусков.

Тут только понял я, какую ужасную глупость сде­лал только что... В один миг прекрасная, свежая луго­вина снова исчезла под грудами серого камня, песка и пыли.

И при свете занимающегося дня я увидел злополуч­ную площадку Микелона опять такой же, какой на­шёл её вчера...

IV

Эта странная битва, продолжавшаяся всю ночь, вконец измучила меня. Я свалился на землю и заснул среди камней таким тяжёлым, мёртвым сном, словно сам превратился в камень.

Меня разбудило солнце — оно. стояло уже высоко и сильно припекало. Я открыл глаза и подумал: «А мо­жет быть, всё это мне просто приснилось?»

Доедая краюшку хлеба и закусывая чёрными яго­дами, которые называют у нас «медвежьим виногра­дом», я размышлял о том, что бы мог значить такой удивительный сон, если только это и вправду был сон... В этом я не был уверен.

Одно только я знал теперь наверное: пусть великан является мне когда хочет и каким хочет — я не испу­гаюсь его.

Я так ненавидел это каменное чудовище за всё то зло, которое оно причинило нам, что только и думал, как бы отомстить ему, унизить его, растоптать, про­гнать с нашей площадки!

При свете дня я ещё раз осмотрел каждый уголок наших злополучных владений. Да, ничто не измени­лось здесь с тех пор, как мы ушли: разрушенный до­мишко был совсем непригоден для жилья, луг, зава­ленный глыбами камня, грудами щебня и песка, превратился в бесплодный пустырь. Мало того: по следам на скале было видно, что льды, которые пре­жде никогда не спускались к нам с площадки Иеуса, теперь нашли сюда путь.

Обвал проложил для них по склону горы широкую колею, и они вместе со снегом, словно по жёлобу, сползали на нашу площадку.

Всё это я видел ясно, но, несмотря ни на что, одна упорная, жгучая мысль овладела мною: я хотел во что бы то ни стало отвоевать у великана свою землю, осво­бодить её, оживить, а его выгнать с позором.

Как это сделать? Каким способом? Об этом я ещё не успел подумать. Но я хотел этого всеми силами своей души.

В таких мыслях, сам того не замечая, я подбирал валявшиеся кругом камни и складывал их в кучу, один на другой. Мне вздумалось расчистить хоть такой кло­чок земли, где бы я мог поместиться сам.

Собирая камни, я заметил, что всюду, где они ле­жат не слишком тесно, трава пробивается частой, гу­стой щёткой. Я запустил руки в землю — она была рыхлая, мягкая, влажная... Значит, песок не слишком испортил её, и если провести канавки для стока во­ды — сейчас она застаивается под камнями, — земля здесь опять будет такой же богатой и щедрой, какой была прежде.

За один час я расчистил около метра земли.

Это прибавило мне бодрости. Отдохнув минутку, я с новым жаром взялся за дело, и, когда вечером из­мерил шагами очищенное пространство, оказалось, что я освободил от камней добрых шесть метров. Правда, камни лежали здесь не слишком густо и бы­ли помельче.

«Ну что ж, — подумал я, — пока я доберусь до тех, что покрупнее, я и сам стану посильнее».

За день тяжёлой работы я очень проголодался и решил спуститься на площадку, которая была как раз под нашей.

Я думал, что найду там старых знакомых. Но в хи­жинах, которые я помнил с детства, жили теперь но­вые хозяева. Я не знал никого из них, и они, конечно, не знали меня.

Однако же они встретили меня радушно, усадили за стол и накормили ужином, ничего не спрашивая за это.

Но я собирался прожить в горах не один день, и мне не хотелось быть в тягость этим добрым людям. Поэтому я первый заговорил о том, что они возьмут с меня, если я поживу у них несколько времени.

Дядюшка Брада — так звали старика, который был за старшего среди пастухов, охранявших здешние стада, — очень удивился, услышав, что я собираюсь тут жить.

— Скажи попросту, сынок: ты, наверно, ищешь работы? — спросил он меня. — Жаль, что ты пришёл так поздно. У нас теперь как раз столько работников, сколько нам требуется. Я не смогу нанять тебя.

— Нет, работы я покуда не ищу, работа у меня есть, — ответил я. — Есть и немного деньжонок — я могу заплатить за ночлег и еду. А чтобы вы не дума­ли, что я просто бродяга, который явился в горы неиз­вестно для чего, я скажу вам, кто я такой. Слыхали вы когда-нибудь про Микелона?

— Ещё бы! Кто здесь не слыхал о нём! — ответил старик. — Так звали одного здешнего горца, которого придавило во время обвала. Площадка, где случилось это несчастье, до сих пор называется площадкой Микелона, хоть там больше никто не живёт.

— Микелон был мой отец. Это наша площадка, — сказал я. — Но никто из нас не заглядывал сюда с того самого дня, как скала обвалилась. А теперь я при­шёл посмотреть на родные места. Нынешнюю ночь я провёл там, в развалинах нашего дома, и хотел бы подняться туда и завтра, а может быть, и после­завтра.

— Ах, вот ты кто! — сказал старик. — Ну что ж, я очень рад. Оставайся у меня хоть на целую неделю, а то и дольше. Я не возьму с тебя никакой платы и всё ещё буду у тебя в долгу.

— Как так?

— Очень просто. Я частенько посылал своих коз пастись на твоём пастбище. Конечно, делать так не полагается, но ведь трава-то пропадала зря. Я и поду­мал: пускай лучше мои козы пощиплют её, а если объявится хозяин, я ему заплачу. Правда, что травы там теперь немного, но всё-таки и она чего-нибудь да стоит. А ведь я несколько лет гонял туда своих коз. Так что ты живи у меня сколько тебе вздумается, а деньги свои побереги.

Он указал мне моё место за столом, а на ночь устроил на сеновале среди своих пастухов.

До самого рассвета я спал как убитый, а чуть забрезжило утро, я уже шагал к себе на пло­щадку, прихватив на завтрак ломоть хлеба и кусок сала.

На этот раз мне пришлось поработать не руками, а головой. Я хотел рассчитать — а это дело нелёгкое для тех, кто не знает ни одной цифры, — сколько часов мне понадобится, чтобы расчистить весь мой участок.

Конечно, если бы я умел, как теперь умею, считать на бумаге, подписывая цифры одни под другими, это было бы не так уж трудно. Но я мог тогда только в уме присчитывать число к числу, и дело у меня подвига­лось туго.

Однако я взялся за него не так уж глупо: терпели­во отмеряя палкой свой участок, я с помощью ножа делал пометки на глыбе известняка. Вместо цифр я придумывал особые знаки. Простой крест заменял мне цифру 100, двойной — 200 и так далее.

К концу дня я узнал — если и не совсем точно, то хоть приблизительно, — сколько метров в длину и ши­рину занимают мои владения.

Следующий день я потратил на то, чтобы высчи­тать, сколько времени потребуется мне, чтобы окон­чить хотя бы ту работу, что полегче.

Получилось, что понадобится два года, считая по пяти рабочих месяцев в году. Остальное время пло­щадка покрыта снегом и льдом и работать на ней нельзя. Теперь предстояло высчитать, сколько време­ни потребуется на трудную работу. А для этого надо было прежде всего посмотреть, как она пойдёт.

Я раздобыл у моего хозяина большой железный молот и принялся за большие камни. Скала была известковая, не особенно твёрдая, и я дробил её с та­ким увлечением, что даже не замечал усталости. Ещё бы! Я собственными руками разбивал в куски камен­ное туловище великана!

Я сам задал себе урок — раскрошить за день метр камня. Урок был выполнен, но к вечеру я до того устал, что у меня не хватило сил спуститься на ночёв­ку вниз.

И решил ещё раз переночевать у себя на площадке, а завтра пораньше приняться за работу.

Но едва я успел задремать в своём углу, под дыря­вым навесом, как меня разбудили шаги великана.

На этот раз он прогуливался вдоль и поперёк пло­щадки. Земля под его ногами опять, как в ту ночь, бы­ла покрыта густой, пышной травой. Камней не было.

Я всё видел очень хорошо — ещё не совсем стемне­ло. Закат не успел померкнуть, и снежные вершины гор розовели на синеве неба.

Я молча наблюдал за чудовищем. А великан мед­ленно ходил по площадке, и земля вздрагивала от каждого его шага.

Должно быть, он не замечал меня. Я лежал не ше­велясь, затаив дыхание. Мне хотелось посмотреть, как он ведёт себя, когда возле него никого нет.

На этот раз я решил действовать умнее, чем в прошлый раз. Почём знать, не взбредёт ли ему на ум убраться восвояси подобру-поздорову? Раз он может ходить, не догадается ли он уйти? Как-никак, а я ему, наверно, порядком досадил за сегодняшний день.

И в самом деле, великан собирался уйти. Он про­бовал опять взобраться на свою площадку, но, вместо того чтобы обойти кругом, он лез напрямик, по кру­той, отвесной скале, стараясь подняться вверх той же дорогой, которой когда-то спустился вниз.

Это ему не удалось. Он тяжело рухнул на колени, уткнулся лбом в землю и зарычал голосом, похожим на рёв горного потока:

— Да неужто же никто не поможет мне вернуться к себе домой?

В два прыжка я уже был около Иеуса и, стиснув его чудовищную руку, уцепившуюся за выступ скалы, прокричал ему в самое ухо:

— Ну что, теперь ты видишь, кто здесь хозяин? Послушайся же меня, убирайся отсюда поскорее!

— Хорошо, — ответил он. — Подними меня. Возь­ми к себе на плечи и отнеси туда, наверх.

— Что за вздор! Ты же знаешь, что я не могу под­нять и одного твоего пальца.

— Не можешь?.. А не можешь ли ты, малыш, оста­вить меня в покое? Мне здесь хорошо, и я не уйду. Но я хочу спать на спине. Уложи меня!

Вместо ответа я ударил его ногой. Он обернулся ко мне, и я опять увидел его огромное плоское лицо, сплошь покрытое беловатыми лишаями.

При виде этой равнодушной каменной маски нена­висть с новой силой вспыхнула во мне, и я с размаху ткнул своей палкой с железным наконечником прямо ему в пасть.

Великан, казалось, даже не заметил этого. Но вдруг из тёмной расселины, которая служила ему ртом, послышался тоненький, слабый, едва уловимый голосок:

— Злой мальчишка, ты разорвал мою паутину и чуть-чуть не раздавил меня самого!

— Кто ты? — спросил я, осторожно вытащив пал­ку и приникая ухом к пасти великана. — Кто ты такой?

— Кто я? — с негодованием переспросил голос.— Я моховой паучок и живу здесь с тех пор, как появил­ся на свет, — работаю, пряду свою пряжу, занимаюсь охотой. А вот кто ты такой? Что надо тебе? Зачем ты меня потревожил?

— Свет велик, дружок! Шёл бы ты прясть свою пряжу и охотиться куда-нибудь в другое место.

— Я мог бы тебе ответить теми же словами. Разве для тебя на свете мало места? Оставь в покое эту ска­лу. Это моя скала. Здесь мой дом, и я хочу жить здесь!

Эти слова удивили меня. На минуту мне показа­лось, что я услышал свой собственный голос. Я отошёл в сторону и задумался.

«Даже маленький, жалкий паучок не хочет остать­ся бездомным, так неужели же я уступлю свой родной дом этому каменному чудовищу? Он не хочет уходить отсюда? Что ж, пусть остаётся! Я заставлю его слу­жить мне. Пускай лежит в ложбине у склона горы, упираясь ногами в те самые глыбы, которые прежде служили ему подножием, и задерживает собственным телом ползущие с вершины снега!»

Эта мысль показалась мне правильной, и я опять вернулся к великану.

— Так ты говоришь, что тебе здесь хорошо и ты не прочь тут остаться? — спросил я, подсев к огром­ному уху великана.

Я боялся, что голос мой кажется ему таким же сла­бым и тонким, как мне — голосок паучка.

— Да, — прогремело из самой глубины каменного нутра, — я останусь тут. Приготовь мне поскорее удоб­ную постель.

Я невольно расхохотался:

— Вот ещё, какой барин нашёлся! Не прикажете ли, сударь, разостлать для вас пуховики?

— Мне довольно и покойного песчаного ложа. Только надо сделать выемку для моей головы, выемки для рук, для ног, и самую большую — для туловища, чтобы я мог спать, не соскальзывая вниз. А не то я останусь лежать на твоём лугу. Мне и тут неплохо. Жаль только, что ты щекочешь меня и мешаешь мне спать.

— В самом деле, лучше всего было бы перетащить его в ложбину и хорошенько уложить там, — сказал возле меня чей-то человеческий голос. — Он тогда за­городит твою лужайку ото льдов, которые спускаются с вершины, и станет для тебя защитой, а не помехой. Лучшего места для него не найдёшь. Перенести его наверх, туда, откуда он свалился, нечего и думать. А сбросить его вниз ты не имеешь права.

— Что? — переспросил я, даже не задумываясь о том, кто со мной говорит. — Я не имею права сбросить его вниз? А по какому праву он свалился сверху и за­владел моей землёй?

— По праву камня! Но ты человек, ты знаешь, что внизу, на нижних площадках и в долинах, тоже живут люди... Нет, дружок, самое лучшее, что ты мо­жешь придумать, это оставить старого Иеуса у себя на площадке, перетащить его в ложбину, камешек по камешку, и хорошенько уложить там. Тогда он будет приносить тебе не вред, а пользу.

Я хотел было ответить, что нет никакой надобно­сти таскать великана на руках, когда он и сам отлично умеет ходить, но тут в глазах у меня прояснилось, и я увидел, что сижу перед печью в хижине дядюшки Брада и что разговор со мной ведёт он.

— Да что с тобой? — удивлённо спросил старик.— Ты говоришь, как малый ребёнок спросонья. А впро­чем, хоть ты и болтаешь иногда такую чепуху, что смех берёт, а в голове у тебя бродят разумные мысли. Идём-ка ужинать. Ты нынче поздно вернулся, но я те­бя поджидал. Перед сном мы ещё потолкуем.

За ужином я не вытерпел и спросил старика:

— Дядюшка Брада, скажите-ка, что я вам рас­сказывал там,у печки?

Старик удивился:

— Неужели не помнишь? Да ты что же, во сне со мной разговаривал, что ли?.. Вот что я тебе скажу, сынок: очень уж ты устаёшь, возясь с этой скалой. Для такой тяжёлой работы ты ещё молод. В одиночку тебе не справиться.

— А сколько же, по-вашему, нужно людей, чтобы расчистить мой участок?

— Ну, это зависит от того, во сколько времени ты хочешь окончить дело. Я думаю, двенадцать хороших работников управились бы за два лета.

— Двенадцать человек! Неужели так много?.. А мне казалось, что я и один...

— Ну, это только кажется... Да ещё самые боль­шие глыбы придётся взрывать порохом.

— Взрывать порохом? — закричал я. — Вот это мне нравится! Да, да, подложить ему под брюхо огня — тогда небось уберётся прочь!

— Ясное дело, уберётся — после нескольких хоро­ших зарядов. Сам-то он, конечно, не уйдёт.

— А я думаю, что уйдёт, если его как следует при­пугнуть порохом. Вы не знаете, это просто лентяй, который не хочет ступить и шагу, или безмозглый бол­ван, который сам не понимает, что делает. Но когда он почует порох...

— То разлетится на куски, как и всякая скала, когда её взрывают. А из кусков хорошо бы сделать в ложбине насыпь вроде плотины. Но это будет стоить недёшево... Есть у тебя деньги?

— Сто франков.

Дядюшка Брада засмеялся:

— Боюсь, что этого не хватит. Надо по крайней мере в десять раз больше.

Я вспомнил о тех деньгах, про которые сказала мне мать перед моим уходом.

— Может быть, мне удастся достать ещё, — ска­зал я неуверенно.

— Ну вот, когда достанешь, тогда и берись за ра­боту.

— Значит, вы не считаете глупой мою затею — отнять землю у великана?

— Ничуть. Земля — дело доброе, святое. Просто грешно оставлять землю в запустении, если можно отвоевать её у льда и камня.

— Ну, так я отвоюю нашу землю у этой нечи­сти!— крикнул я, задыхаясь от волнения. — Если бы вы только знали, как я его ненавижу, этого каменного разбойника! Он искалечил моего отца, он разрушил наш дом. Из-за него мы столько лет скитались по до­рогам, как нищие, а он в это время преспокойно спал, растянувшись на нашем лугу... Но, даю вам слово, больше я этого не потерплю. Я уже вырос и могу по­мериться с ним силой. Подумать только, на целых семь лет он изгнал меня из родных мест! Я не пожа­лею других семи лет, чтобы выгнать отсюда его!..

— Экий ты чудак, мой мальчик, — сказал старый пастух, — чего только ты не придумаешь! Но мне это даже нравится. Видно, что ты любил своего отца и что характер у тебя не из слабых. Жаль, что мне нечем по­мочь тебе. Если бы я не был так стар и беден...

— А всё-таки вы можете помочь мне кое-чем, дя­дюшка Брада. Продайте мне ваш железный молот!

— Да сделай милость, возьми его так. Мне он уже не нужен: тяжеловат стал. Можешь оставлять его на ночь у себя на площадке. Никто не украдёт. Все слиш­ком боятся твоего великана.

— Боятся? Вот как! Стало быть, люди знают, что по ночам он поднимается и разгуливает?

— Всякое болтают, только я этому не верю. Я, брат, в солдатах служил, на войне бывал, привык не пугаться даже пушечных ядер... Так неужто же мне бояться камней!

— Я тоже не боюсь, дядюшка Брада. И вот уви­дите, я буду воевать с этим каменным чудовищем, как вы воевали с неприятелем.

— Ну, это твоё дело, — ответил старик. — А теперь спать! Уже поздно.

На следующий день, когда я собрался на свою пло­щадку, он окликнул меня:

— Погоди-ка, сынок, я, пожалуй, пойду с тобою. Правда, я теперь хожу потихоньку, а всё-таки куда иду, туда и прихожу. Охота мне поглядеть на этого знаменитого великана. Посмотрим, как он там разлёг­ся. Почём знать, может я и смогу посоветовать тебе что-нибудь дельное.

Мы пошли вместе.

— Работы в десять раз больше, чем я думал,— сказал дядюшка Брада, осмотрев мою площадку.— Этого не расчистить в два лета и двенадцати хорошим работникам. Да и пороху потребуется немало... Нет, откажись-ка лучше от этой затеи. А то и деньги истра­тишь понапрасну и труд пропадёт даром...

— Но разве вы не слыхали, дядюшка Брада, что трава на этом пастбище была самая лучшая в горах? Отец всегда говорил, что у нас трава — самая лучшая.

— Что ж, это правда. Трава хорошая, спорить не буду. Теперь её, конечно, немного, но трава — первый сорт. Однако это ещё ничего не значит. Когда ты рас­чистишь луг, его, наверно, придётся унавозить, потому что старые удобрения уже выветрились и перегорели. Понадобится стадо — и не маленькое... Одним словом, если у тебя есть тысячи четыре франков...

— У меня нет и половины.

— Тогда лучше и не начинать — только зря деньги растратишь... А что это за пометки там, на скале?

— Это я придумал, чтобы легче высчитать, сколь­ко здесь работы.

— Ага, понимаю... Значит, ты не умеешь писать?

— Ни читать, ни писать.

— Жалко. Тебе надо поучиться. Сколько ни коло­ти молотом о камень, это не принесёт тебе такой поль­зы, как грамота.

— Ваша правда. Вот если бы вы поучили меня!

— Да я и сам не много знаю, но лучше что-нибудь, чем ничего, и если ты хочешь...

Ученье моё началось в тот же вечер. Для этого я нарочно часом раньше вернулся домой.

Увидев, как сильно я хочу выучиться грамоте, один из пастухов, помощник дядюшки Брада, тоже принял­ся заниматься со мною, и хоть терпения у него было меньше, чем у старика, но знал он, пожалуй, больше.

Скоро я настолько подучился, что мог понемножку подвигаться вперёд один, без посторонней помощи. Я стал брать с собой на площадку книгу и во время отдыха учился с таким же упорством и жаром, с каким работал над расчисткой земли.

Дядюшка Брада скоро понял, что его благоразум­ные советы ничуть не поколебали моей решимости. Он не стал меня больше отговаривать и только слегка подтрунивал надо мной, если я, забывшись, называл при нём проклятую скалу нечистой силой или чёрто­вым отродьем.

Кому охота быть посмешищем? Я сделался осто­рожнее, стал следить за своими словами, но в глубине души думал по-прежнему и не переставал от всего сердца ненавидеть моего каменного врага.

Что касается пастухов дядюшки Брада, то они бы­ли вполне согласны со мною. Им не раз доводилось слышать рассказы и о других горных пастбищах, кото­рыми завладела нечистая сила. Как ни старались люди освободить свои луга от камней, это им не уда­валось. Всё, что самые искусные рабочие успевали сделать за день, горный дух разрушал за ночь...

На досуге пастухи приходили посмотреть на мою работу и даже иной раз помогали мне понемногу, но, видимо, с большой опаской. Одному из них великан после этого приснился, и бедняга, проснувшись поут­ру, дал зарок никогда больше не прикасаться к дья­вольскому камню.

С дядюшкой Брада мы уговорились так: я буду жить у него в хижине, есть и спать вместе с пастухами, а за это на моей площадке будут пастись козы из его стада.

В то время как я дробил молотом обломки скалы, пастушок, приставленный к козам, довольно ловко смастерил из камней, хвороста и случайно уцелевших досок шалаш, в котором можно было укрыться от ночного холода.

Иногда я оставался в этом шалаше ночевать, что­бы не отрываться надолго от работы.

V

Всякий раз, когда мне случалось провести ночь у себя в шалаше, я видел великана. Он казался мне всё более встревоженным, беспокойным, сердитым.

Очевидно, ему приходилось солоно. Он стал как будто меньше, подвижнее, и видно было, что ему всё сильнее хочется уйти к себе наверх. Но в то же время он, точно назло, становился ещё упрямее и своеволь­нее и, вместо того чтобы лечь там, где я ему указы­вал, пытался примоститься в самых неподходящих местах.

Я старался как мог образумить его, обещая навеки оставить в покое, если он послушается меня и уляжет­ся в ложбине под обрывом. Но он отвечал мне такими нелепыми дерзостями, что я не выдерживал и опять принимался швырять в него камнями.

И тут всё повторялось сызнова: чуть только первый камень, пущенный моей рукой, попадал в него, вели­кан рассыпался в куски, и мой прекрасный луг исче­зал иод грудами обломков, песка и пыли...

Я понял, что нет никакой возможности столковать­ся с этим болваном, и совсем перестал с ним разгова­ривать, перестал обращать внимание на его глупые вы­ходки и спокойно засыпал под глухой шум его неров­ных шагов — с некоторых пор он начал припадать на одну ногу. Его тяжёлые вздохи и ворчливое бормота­ние не мешали моему ночному отдыху, а днём я с прежним упорством продолжал свою работу, разби­вая глыбу за глыбой, откалывая осколок за осколком. Теперь мне уже было ясно, что выжить отсюда велика­на Иеуса можно только силой, да и то раздробив на мелкие куски. Добрых три месяца прожил я в горах, ни разу не спустившись в долину. За это время я стал силен, как молодой бык, и выучился читать довольно бегло: я уже понимал прочитанное, а не только скла­дывал буквы.

Дядюшка Брада, который зачастую не знал мно­гих слов и не мог уразуметь мыслей, встречавшихся в его книгах, был очень удивлён, когда я стал объяснять их ему. А всё дело было в том, что мой отец хоть и не догадался отдать меня в школу, а всё-таки многому научил своими беседами, сказаньями и песнями...

В конце концов дядюшка Брада и его пастухи ста­ли относиться ко мне как к человеку сведущему, кото­рый почему-то до поры до времени скрывал свои зна­ния. Они перестали давать мне советы и посмеиваться над моей затеей.

Мне так хотелось хоть немного ускорить свою ра­боту, что я решил нанять себе одного-двух помощни­ков. Я спустился в долину и отправился в каменолом­ни, надеясь найти там умелых рабочих. Но на этот раз мне не повезло — я не встретил ни одного подходящего человека. Зато мне удалось раздобыть немного поро­ху, и я вернулся домой, утешая себя мыслью о том, какой славный праздник завтра задам господину Иеусу.

На следующее утро я побежал к себе на площадку, предупредив заранее своих хозяев, чтобы они не пуга­лись, когда услышат взрыв.

Я не раз видел на горных дорогах, как заклады­вают мины, поэтому я довольно быстро и ловко упра­вился с этой новой и опасной для меня работой. На первый раз я решил подорвать тот обломок, который был когда-то головой великана.

Сердце моё билось от жестокой радости, когда я поджигал фитиль. Я не пожалел пороху, и взрыв удал­ся на славу. Он мог бы окончиться для меня довольно-таки печально, потому что из гордости и удальства я не захотел отойти подальше и спрятаться. Но, к счастью, всё обошлось сравнительно благополучно. Только несколько мелких осколков слегка поранили меня.

Удар был направлен прямо в лицо великану. Пасть его разорвалась до самых ушей, и разинутый рот иска­зился такой нелепой гримасой, что я невольно расхо­хотался, хотя сам лежал на земле, оглушённый и за­брызганный кровью. Впрочем, через минуту я уже оправился и вскочил на ноги.

— Ну что ж, ты любишь человечью кровь — пей, мне не жалко! — сказал я, наклоняясь к его обожжён­ной башке. — Но помни, что я буду биться с тобой не на жизнь, а на смерть. Ты каменный, у тебя нет сердца и горячей крови, но, клянусь, я ещё заставлю тебя по­чувствовать, как было больно моему отцу, когда ты навалился на него всей своей тяжестью!

В эту минуту сердце у меня дрогнуло от жалости: я увидел, что взрыв разорил муравейник, находивший­ся в ухе великана.

Должно быть, муравьи были перепуганы до смер­ти, но они даже не подумали спастись бегством или забиться в какую-нибудь укромную щель. Нет, они мужественно карабкались на развалины, чтобы до­стать оттуда свои личинки и перенести их в безопасное место.

— Ах, простите меня! Я должен был вас предупре­дить, — сказал я. — Сейчас я помогу вам спасти ваших детей.

Я взял на свою деревянную лопату рыхлый пласт земли, пробуравленный насквозь ходами и пещерка­ми, в которых лежали личинки, и отнёс его подальше от места взрыва.

Муравьи проворно побежали за мной, потом уве­ренно вернулись к развалинам, и началось хождение ззад и вперёд — они, очевидно, переселялись и окон­чательно устраивали жизнь на новом месте.

Опершись на лопату, я следил за ними.

Они как будто переговаривались между собой — совещались, уславливались, помогали друг другу.

Никто из них не растерялся, никто не струсил.

— Храбрый маленький народ, — сказал я,— спа­сибо тебе за великий урок! Пускай вся груда камня, который я разбиваю, обрушится на меня, как обру­шился на вас ваш город, — я всё равно не оставлю своей работы.

Но ведь Муравьёв так много, а я совсем один. Нет, надо во что бы ни стало найти себе помощника!

За все три месяца моей жизни в горах я ни разу не был у своих, не послал им даже весточки. Сказать по правде, я попросту боялся, что мать рассердится на меня за то, что я не послушался её совета — не посту­пил никуда в ученье и не приискал себе места.

Так оно и вышло. Сначала она очень огорчилась, узнав, что я всё ещё не при деле. Но, когда я сказал ей, что за лето выучился грамоте и сумел прокормиться, не потратив ни одной монеты, она успокоилась и даже сказала, что из меня выйдет толк.

Тогда я расхрабрился, рассказал ей о своих надеж­дах и о том, как и где работал все эти месяцы.

Она была очень удивлена, очень растрогана, но ещё больше — испугана и стала убеждать меня точь-в-точь так же, как дядюшка Брада, отказаться от этой безрассудной затеи. Однако во время нашего разгово­ра я понял, что она и сама сильно любит этот клочок земли, где была счастлива, как нигде и никогда.

Я решил, что постараюсь помаленьку, исподволь убедить её в своей правоте, и не стал пока спорить.

Приближалась зима.

Я всё равно должен был уйти со своей площадки вниз, в долину. И я дал матери слово как можно ра­зумнее провести зимние месяцы.

Слово своё я сдержал. Как только наступили холо­да, я распрощался с моими соседями-пастухами. Дя­дюшке Брада я подарил шерстяной плащ, а его пар­ням — разные мелочи, которые заранее купил для них в городе.

Мы расстались добрыми друзьями, уговорившись опять встретиться на другой год, чуть только сойдут в горах снега.

Спустившись в долину, я первым делом отправил­ся искать себе какой-нибудь подходящей работы на шоссейных горных дорогах и в каменоломнях. На уме у меня было всё то же: я хотел поскорее узнать, как люди покоряют скалы и утёсы,— узнать и овладеть этим трудным ремеслом.

Конечно, сперва меня взяли только в подручные, но, делая своё дело, я всё время присматривался, как работают мастера и даже инженеры. Присматривал­ся — и всё мотал себе на ус.

Зарабатывал я немного, но тратил ещё меньше, чтобы сберечь хоть несколько грошей на уроки ариф­метики. Чтение я понемногу осилил и сам, с обычным своим упорством и терпением, да и писать учился без посторонней помощи, списывая с книг.

Все свободные вечера и воскресенья уходили у ме­ня на эти занятия. Люди хвалили меня, говорили, что для своих лет я очень разумный и степенный парень, а я, по правде говоря, был просто упрямец — и ничего больше.

Как только настала весна и снег в горах стаял, я бросил всё и купил себе запас пороха, тачку, кирку, бурав, молот — ну, словом, всё необходимое для того, чтобы по всем правилам напасть на моего каменного врага.

Перед тем как подняться к себе на площадку, я по­видался с матерью. Она обещала дать мне ещё сто франков, когда я истрачу все деньги, которые остались у меня с прошлого года. Впрочем, она сказала, что сама придёт ко мне посмотреть, стоит ли моя затея труда и денег.

На этот раз я решил работать не в одиночку и вни­зу, в каменоломнях, заранее нанял себе на подмогу двух парней моих лет. В назначенный день мы втроём отправились в горы.

Они оказались славными товарищами, весёлыми и работящими, так что поначалу всё шло у нас отлично. Сказки про горных духов нисколько не смущали этих ребят, и они безо всякого страха дробили бока велика­на Иеуса и раздирали его пасть.

Все вместе мы выстроили себе хижину побольше и получше прежнего шалаша, разрушенного в зимний снегопад. Провизию нам привозил на своём ослике дядюшка Брада. Он каждую неделю спускался в до­лину за припасами, и мы поручили ему закупать всё и на нашу долю.

Пока нужно было взрывать и разбивать скалы, мои товарищи были веселы. Но, когда дело дошло до уборки камней, им скоро надоело без конца нагружать и отвозить в ложбину тяжёлые тачки.

Оба они были жители долины — горы наводили на них тоску. По вечерам, когда вокруг было так тихо и слышался только несмолкаемый шум горных потоков, они впадали в уныние, и я просто не знал, чем и как развеселить их.

Всё, что я считал таким прекрасным, они находили невыносимо скучным. И этого ещё мало! В конце кон­цов я понял, что они попросту стали бояться. Чего бояться — они не могли или не хотели сказать.

Может быть, я сам вселил в них страх, слишком много говоря о моей ненависти к этой проклятой ска­ле, а может быть, они и без меня что-нибудь приметили или прослышали. Ведь и до сих пор в глухие ночи, когда всё кругом спало, великан изредка являлся ко мне.

Так или иначе, а мои товарищи наотрез отказались продолжать работу. Они заявили, что не могут больше выносить такой скуки и безлюдья и ушли, дружески простившись со мной и советуя поскорее бросить всю эту канитель.

Однако и это не могло меня остановить. Я нанял других людей, но и они оставили меня одного, прежде чем успели сколько-нибудь заметно подвинуть нашу работу. На прощанье они сказали мне, что, уходя отсюда, оказывают мне большую услугу, потому что так я скорее откажусь от своей нелепой затеи.

Тут у меня в первый раз опустились руки. Всю ночь я не мог уснуть и опять увидел великана. Увидел та­ким крепким, могучим, полным жизни, каким не видал его уже давным-давно. Он сидел на большой каменной глыбе, окружённый камнями помельче, и при свете луны, подёрнутой лёгкими облаками, был похож на пастуха, пасущего стадо белых слонов.

Я подошёл, вскарабкался к нему на колени, потом, уцепившись за бороду, добрался до самого лица и ударил его по щеке своим железным молотом.

— Пошёл прочь, пастушонок! — зарычал он.— Иди ищи себе другое пастбище. Это — моё навсегда. Ты сам дал мне этих каменных овец, — он поднял свою тяжёлую руку и показал на разбросанные вокруг обломки скалы, — и я буду пасти их на твоём лугу до скончания века...

— Ну, это мы ещё посмотрим!— ответил я. — Ты думаешь победить меня, потому что я остался один? Хорошо же, я покажу тебе, что может сделать один человек!

И на другой день я с таким жаром набросился на эти обломки, что через две недели у великана уже не осталось ни одной овцы.

Я видел, что ночью он опять пытался взобраться на свою площадку и даже сделал шаг к той выбоине, куда я хотел уложить его.

VI

В одно из воскресений мать и сёстры пришли пови­даться со мной.

Я уже совсем расчистил то место, где был ранен отец, и даже успел прорыть водосток, чтобы отвести лишнюю воду. Пышная молодая трава густо покрыла освобождённую землю, крупные голубые колокольчи­ки смотрелись в водяные струи.

Там, где случилось несчастье, я поставил высокий деревянный крест, а возле него сложил скамейку из камней.

Когда мать увидела это, она молча поцеловала ме­ня и долго сидела одна на этой скамейке, утирая набе­гавшие слёзы...

Потом она пошла поглядеть на наши владения. Добрая четверть луговины была уже расчищена и зе­ленела, как прежде. Матушка призналась мне, что она даже не ожидала такого успеха.

Но когда, отдохнув немного, она пошла в другую сторону, где камни лежали особенно густо, и увидела, сколько там ещё работы, она испугалась и стала уго­варивать меня остановиться на том, что сделано.

— Лужайка, которую ты расчистил, уже стоит кое-чего, — говорила она. — Ты можешь её теперь сда­вать соседям. Доход, конечно, будет невелик, но это лучше, чем большие напрасные расходы.

Я не сдавался. Мать даже рассердилась немного и сказала, что не даст мне больше денег.

Тут Магеллона — она уже была большая девоч­ка — со слезами на глазах вступилась за меня. Она го­ворила, что я совершенно прав и ей так жалко, что она не мальчик и не может помогать мне. Для неё не было ничего прекраснее гор, и она мечтала только о том, чтобы вернуться сюда, на нашу горную луговину, и жить здесь до скончания дней.

Маленькая Миртиль не говорила ничего. Но, ши­роко раскрыв свои голубые глаза, она в таком востор­ге бегала и прыгала среди камней, что и без того было видно, как ей тут нравится.

Я приготовил для моих гостей завтрак — земляни­ку и сливки, самые лучшие, какие мог достать у дя­дюшки Брада.

Мы устроились на развалинах нашего дома и не­много закусили. Нам было хорошо — грустно и радо­стно в одно и то же время.

Перед уходом матушка крепко обняла меня и хоть ничего не обещала наперёд, но больше не спорила со мной и не бранила меня.

До конца лета я работал один. Чем дальше подви­галось дело, тем яснее я понимал, как трудно будет собственными руками перетащить с места на место эту гору битого камня. Ну что ж, я стал работать ещё упорнее, ещё больше и даже к соседям, в нижние хи­жины, спускался теперь не чаще чем раз в неделю, по воскресеньям, да и то не больше чем на час.

Так жил я в своей крошечной хижине: днём рабо­тал, а вечером учился — занимался то чтением, то письмом, то счётом.

Как-то раз, когда я расчищал развалины нашего бывшего дома, мне попалась драгоценная находка.

Нечаянно-негаданно я наткнулся на старый сундук, целый и нисколько не повреждённый. Я нашёл в нём кое-какие домашние вещи, рабочий инструмент моего отца и, главное, его книги.

Потрёпанные, разрозненные, всё-таки это были книги, и я с великой жадностью прочёл их, а потом перечитывал ещё много раз.

Меня не смущало даже, если рассказ неожиданно обрывался на самом интересном месте, — я тогда сам придумывал, что могло бы случиться дальше.

Эти старинные, доставшиеся мне от отца книжки были полны рассказами о чудесных подвигах, о ге­роях, не знающих страха и уныния. Они ободряли меня, поддерживали во мне мужество и смелость. С такой книжкой в руках я не чувствовал себя одино­ким даже тогда, когда сидел по ночам совсем один в моей маленькой, затерянной в горах избушке.

Теперь, когда я научился считать, я без особого труда вычислил, сколько времени понадобится на мою работу, и понял, что мне одному не справиться с ней скорее чем в несколько лет. Но это не испугало меня. Сам того не замечая, я пристрастился к своей рабо­те — попросту говоря, полюбил её.

Великан был уже так здорово искрошен, что даже не пытался больше собирать свои косточки для новых прогулок. Он не мешал мне спокойно спать, и только изредка я слышал его тяжёлые вздохи, похожие на рёв быка, который хочет, чтобы его выпустили на пастбище. Но стоило мне пригрозить ему порохом (я знал, что пороха он боится больше всего на свете), как он сейчас же замолкал. Было ясно, что он признал себя побеждённым и готов слушаться меня во всём.

Наступила зима. Так же как и в прошлом году, я пошёл на дорожные работы, но на этот раз заработал гораздо больше. Мне уже исполнилось семнадцать лет. Я был высок, плечист, и мускулы у меня были, что называется, первый сорт. Мне стали платить, как взрослому рабочему.

Один инженер — из тех учёных людей, что распо­ряжаются прокладкой дорог, — приметил меня и по­любил. Он говорил, что я посмышлёнее прочих, да к тому же и самый усердный. Всякий раз, как случалась работа, на которой можно было поучиться чему-ни­будь новому, он поручал её мне. Кроме того, он дал мне бесплатно стол и уголок в своей квартире, так что весь мой зимний заработок остался у меня в целости.

Весной, уезжая из наших краёв, он предлагал мне поступить к нему в услужение и уехать с ним. Говорил, что я буду для него не слугой, а товарищем. Обещал вывести меня в люди.

Но я, как вы сами понимаете, не мог бросить свою площадку. И чуть только снег сошёл с неё настолько, что можно было поставить ногу, я уже снова был там.

 

VII

Почти вся скала была уже раздроблена, остава­лось работать лопатой и тачкой. Это было не очень трудно, но зато очень скучно. День за днём я сгребал камни в кучу, нагружал и выгружал тачку. Так про­шло целое лето, а потом и следующее, а потом и ещё одно...

Наконец, через пять лет после того как я в первый раз поднялся в горы, в один прекрасный вечер я уви­дел, что моя работа окончена. Всё каменное тело вели­кана до последнего осколка перенесено и уложено в ложбину.

Получился прочный каменный вал. В самую суро­вую зиму он выдержит напор льдов и не пустит их на мой луг.

Пески, которые лёд обычно несёт с собою, осядут возле этой преграды, и она станет от этого только объёмистее и прочнее.

Я в меру осушил землю с помощью канавок, выло­женных камнем, и моя луговина без всяких удобрений покрылась чудесной травой. Только цветов было, по­жалуй, слишком много — настоящий сад.

Козы больше не приходили сюда: уже три года назад вместо старых буков, поломанных и снесённых обвалом, я насадил молодые деревца. Они хорошо принялись, зазеленели и окружили мой луг живой оградой.

Папоротники и другие дикие травы, завладевшие было одичавшей землёй, я понемногу вырвал и пере­жёг. Пепел пошёл на удобрение, и там, где ещё недав­но виднелись моховые кочки и лишайники, опять по­явилась нежная и пышная трава.

Мне оставалось вывезти последнюю тачку камня, по крайней мере четырёхтысячную по счёту. Я уже нагрузил её и взялся было за ручки, чтобы отвезти туда же, куда отвёз все остальные. Но тут мне вдруг пришло на ум оставить её для Магеллоны. Мне каза­лось, что ей будет приятно самой вывезти остатки кам­ня и закончить этой последней тачкой мой пятилетний труд.

Пять лет! За пять лет, оказывается, человек может сокрушить гору и перенести её на другое место. А ведь многие говорили мне, что целой жизни не хватит на это. Хватило нескольких лет юности. Мне только двадцать один год! Предо мною вся жизнь, долгие годы радости и труда на этой прекрасной, освобождённой моими руками земле!

Солнце тихо опускалось за горы в сиянии золотых лучей, в пурпурном блеске облаков. И мне казалось, что оно смотрит прямо на меня — смотрит и улыбает­ся. Снега на вершинах гор сверкали, точно алмазы. Воды, бегущие в долины, — все ручьи и ручейки, пото­ки и водопады — журчали, переговаривались, пели. Ветер легонько качал цветы, и они склонялись, как будто целуя землю. О каменном великане, который столько лет не давал мне покоя, не было и помину.

Я заставил его замолчать навсегда. Навсегда отнял у него облик, который так пугал меня в детстве.

Теперь он, неузнаваемый, лежал у склона горы, за­щищая своим телом площадку Микелона от льдов и песков, которые, чего доброго, вздумают соскользнуть зимой с площадки Иеуса.

Мхи, молодая травка, ползучие цветы уже наполо­вину затянули и скрыли своей живой зеленью его мёртвое, каменное тело. Там, где до сегодняшнего дня я проходил со своей тачкой, ещё поблёскивал битый, плотно уложенный камень. Но скоро и этого не будет видно...

Я был так счастлив, что мне захотелось сказать доброе слово и моему побеждённому врагу.

— Спи спокойно! — сказал я ему. — Я больше не потревожу тебя ни днём, ни ночью. Злой дух, который жил в тебе, изгнан и уже никогда не вернётся. С этих пор ты будешь служить не злу, а добру — будешь бе­речь человечье жильё и охранять эту ожившую землю. Пусть же молния обходит тебя стороной и снег ложит­ся на тебя легче пуха!

Мне показалось, будто долгий, покорный вздох пронёсся над ложбиной и смолк в горах.

С этой минуты старый Иеус затих навсегда.

 

VIII

На следующее утро, чуть ли не с самого рассвета, я стал готовиться к маленькому празднику по случаю окончания работы.

Первым делом я спустился на нижнюю площадку и позвал к себе в гости дядюшку Брада. Старик всегда был для меня добрым соседом и другом, и я пригласил его прийти ко мне на лужайку к полудню вместе со всеми его пастухами и даже со всем стадом. Мне хоте­лось в этот день сделать почин моему лугу.

Пригласив старика, я побежал в долину за ма­терью и сёстрами.

—  Ну вот, — сказал я, входя в дом, — работа окон­чена. Я довёл её до конца, не истратив ни гроша из тех денег, что оставил отец. Теперь они нам понадобятся, чтобы завести стадо и построить хороший, настоящий домик. Но я хочу, чтобы и дом, и стадо, и луг — всё было у нас общее, до тех пор пока сёстры не вздумают выйти замуж. Тогда мы всё поделим поровну. А пока что собирайтесь! У меня тут лошадь с повозкой. Я везу кое-какие припасы для праздничного обеда. Доедем до самого подножия горы. Я хочу, чтобы вместо флага вы подняли сегодня букет наших горных цветов на площадке Микелона!

Когда перед нашими глазами открылась лужайка, мать и сёстры подумали, что видят сон.

Посреди луга была раскинута палатка. Лёгкий ды­мок поднимался над нею длинной голубоватой струёй и таял в небе.

В палатке, у очага, хлопотал дядюшка Брада вме­сте с несколькими соседскими девушками, которых я мимоходом тоже пригласил на свой праздник. Они жарили на обед тетёрок и горных куропаток, готовили сливочный сыр. А я привёз с собою вина, кофе, сахару и сдобного хлеба.

Коровы дядюшки Брада рассыпались по всему лу­гу и с такой жадностью щипали траву, как будто хоте­ли доказать нам, что трава на площадке Микелона и впрямь лучшая в горах.

Молодые пастухи устроили стол и скамейки из еловых чурбанов и наскоро обтёсанных досок. Всё это было проще простого, но, украшенное свежими цвета­ми и листьями, казалось таким весёлым, нарядным, праздничным.

Большой букет из рододендронов и дикой гвоздики висел на шнурке возле шеста, на который он должен был взлететь вместо флага. Я хотел, чтобы мать подняла его собственными руками над нашей пло­щадкой.

Для меня был тоже приготовлен подарок, которого я вовсе не ожидал. Дядюшка Брада пригласил одного своего приятеля, который хорошо умел играть на волынке, и после обеда мы устроили настоящий бал. Сёстры веселились от всего сердца и плясали до упаду.

Мать, плача от радости, подняла на мачту букет цветов. А Магеллона, счастливая и гордая, отвезла к насыпи последнюю тачку камня.

Все были веселы, а потому дружелюбны и добры. А может быть, и наоборот: потому и веселы, что до­бры и дружелюбны.

Никто не напился допьяна, хотя вина я не жалел. Вы ведь знаете, наши горцы учтивы в обращении и умеренны в еде и питье.

Вечером я проводил своих домой. А на другой день мать торжественно вручила мне деньги на покупку скота и на постройку дома — того самого, в котором мы с вами теперь сидим. Она согласилась каждое лето жить со мной на площадке. И в самом деле, добрую половину тёплой поры она проводит с нами в горах, а другую половину — внизу, в нашем домике.

Ну, а мы с сёстрами с весны до холодов живём здесь безотлучно, и нам всегда грустно, когда осенние бури прогоняют нас вниз, в долину. Кажется, мы по­следние уходим с гор осенью и первые возвращаемся сюда весной.

Охотнику здесь настоящее раздолье — дичь не пе­реводится. Случается, что и его милость медведь по­жалует в наши края. Ну что ж, мы принимаем его как следует и находим ему подходящее местечко у себя в кладовой.

Правда, когда мы только что переселились сюда, нам порядком досаждали волки, но мы их так проучи­ли, что они больше и не показываются.

Наше пастбище теперь ещё лучше, чем было пре­жде. Скот, откормленный на площадке Микелона, славится по всем окрестным долинам и даёт мне такой доход, что я даже смог прикупить соседний клочок земли. Он достался мне недорого, потому что был со­всем заброшен и запущен, но мы, не жалея рук, пора­ботали на нём, и теперь земля там не хуже нашей.

С будущего года наш выгон станет побольше — стало быть, и стадо можно будет увеличить...

— Ну вот вам, дорогой мой гость, и вся моя исто­рия,— закончил Микель. — Простите, если она вам наскучила. Сначала, по правде говоря, я боялся, что вы не примете её всерьёз, и это меня немножко сму­щало. Но, когда я увидел, как серьёзно вы слушаете, я смутился, пожалуй, ещё больше.

Худ. В. КонашевичХуд. В. Конашевич— А знаешь ли, дорогой Микель, — сказал я, — о чём я думал, подсчитывая в уме удары твоей кирки и число тачек с камнем, вывезенных тобою? Сначала я, было, пожалел, что таким сильным людям судьба ме­шает в наше время проявить свою могучую волю в де­лах более значительных, чем то, которое ты совершил. Потом мне пришло в голову, что всем нам, кто бы мы ни были и чем бы ни занимались, приходится сворачи­вать на своём пути горы и дробить камни, но далеко не все так мужественны и терпеливы, как ты. Наконец, третья моя мысль была о том, что всю эту пятилетнюю войну с каменным великаном, в сущности, ты вёл не ради своего будущего благополучия. Нет, по-моему, ты работал так упорно и самоотверженно потому, что считал своим долгом отвоевать у мёртвого камня зем­лю, которая может быть плодородной и цветущей. И, кроме того, тебе хотелось сделать это в память твоего бедного отца, который так любил этот клочок земли. Вот ты и прогнал великана Иеуса с площадки крестьянина Микелона!

— Ну, спасибо на добром слове, — сказал Ми­кель. — Всё это так и было. Вы точно в книге прочита­ли. Но было и ещё кое-что... Я, по правде говоря, дол­жен поблагодарить вас...

— Меня? Да ведь я не успел сделать для тебя ров­но ничего хорошего!

Микель улыбнулся и покачал головой.

— А помните, — спросил он, — что вы сказали про меня однажды моему отцу? Вы сказали: «Этот маль­чик заслуживает лучшей участи. По глазам видно, что у него ясный ум и смелое сердце». Я сберёг в своей па­мяти эти слова, и почём знать, не им ли я обязан тем, что захотел стать человеком?

 

 

к содержанию