Ваш браузер устарел. Рекомендуем обновить его до последней версии.

 

КАЛИФ-АИСТ

(В. Гауф)

 

I

Худ. В. КонашевичХуд. В. КонашевичБыло это давным-давно, в незапа­мятные времена, в далёком горо­де Багдаде.

Однажды, в прекрасное после­обеденное время, калиф багдад­ский Хасид предавался отдыху. Он даже успел немного вздремнуть, утомлённый днев­ным зноем, и теперь был в самом лучшем расположении духа.

Полёживая на диване, он курил длинную трубку розового дерева и попивал кофе из чашечки китайско­го фарфора. Кофе был отличный, и после каждого глотка калиф от удовольствия поглаживал бороду.

Словом, он был, что называется, на верху блаженства. В такой час ему что хочешь говори, о чём хочешь про­си, — калиф всё выслушает благосклонно и ни на что не разгневается.

Это отлично знал великий визирь калифа — Мансор. Поэтому он всегда являлся к калифу со всеми делами и просьбами в час его послеобеденного отдыха.

Так было и в тот день, о котором идёт речь. Визирь пришёл в своё, урочное время, но только на этот раз он не стал просить за виновных, не стал жаловаться на правых, а низко поклонился калифу и молча отошёл в сторону.

Калиф очень удивился. Он выпустил изо рта труб­ку и сказал:

— Чем озабочен ты, великий визирь? Почему на лице твоём такая печаль?

Визирь скрестил руки на груди и, низко поклонив­шись своему повелителю, сказал:

— Великий государь! Я не знаю, печально ли моё лицо или нет, но хорошо знаю, что у ворот дворца сто­ит бродячий торговец со всякими диковинными това­рами. И ещё знаю — что я не могу купить у него даже самую ничтожную безделицу, потому что мне нечем за неё заплатить.

Но недаром о калифе шла слава, что, пока в чашке у него есть кофе, а в трубке табак, — милости его нет конца.

Тотчас кликнул он раба и приказал привести тор­говца в свои покои.

Торговец пришёл. Это был маленький тучный чело­вечек, одетый в рваное тряпьё, с тяжёлым сундуком за плечами. Он поставил сундук у ног калифа и открыл крышку. Великий аллах! Чего только тут не было! И ожерелья из жемчуга, и самоцветные перстни, и оружие в серебряной оправе, и золотые кубки, и рого­вые гребни.

Калиф и визирь всё пересмотрели, всё перетрога­ли, а потом калиф выбрал себе и визирю по красивому кинжалу, а для жены визиря — гребень, разукрашен­ный сверкающими камнями.

О цене он даже не стал спрашивать, а просто велел насыпать торговцу полный кошель золота.

Торговец хотел было уже укладывать свои товары в сундук, как вдруг калиф увидел маленькую коробоч­ку вроде табакерки.

— А это что такое? — спросил калиф. — Пока­жи-ка!

Почтительно склонившись, торговец протянул ко­робочку. С виду в ней не было ничего примечательно­го, но, когда калиф открыл её, он увидел, что коро­бочка до краёв полна каким-то чёрным порошком, а сверху лежит пожелтевший клочок пергамента, весь испещрённый непонятными знаками.

— Скажи мне, что тут написано? — спросил ка­лиф.

— Да простит меня великий повелитель, но этого никто не знает, — сказал разносчик. — Много лет то­му назад один богатый купец дал мне эту коробочку, а сам он нашёл её на улице священного города Мекки. Если господин пожелает, я готов отдать эту безделицу даром, ибо какая же ей цена, если никто не знает, на что она годится.

Калиф был большой любитель всяких редкостей, даже тех, в которых он ничего не понимал. Поэтому он взял коробочку, а разносчику прибавил ещё десять золотых монет и милостиво отпустил его на все четыре стороны.

Разносчик ушёл, а калиф всё ещё вертел коробоч­ку, словно пытался разгадать тайну, которая в ней бы­ла заключена.

— Однако неплохо бы узнать, что тут такое напи­сано, — сказал он, рассматривая со всех концов кло­чок пергамента. — Не знаешь ли ты, визирь, кто бы мог прочесть эти письмена?

— Всемилостивейший господин и повелитель,— ответил визирь, — у Большой мечети живёт человек, по имени Селим, по прозванию «Учёный». Он может прочесть всякую книгу. Прикажи позвать его, — мо­жет быть, он проникнет в тайну этих загадочных знаков.

Калиф так и сделал.

Само собой разумеется, что ему не пришлось дол­го ждать Селима, — если тебя требует к себе калиф, ноги несут тебя так же быстро, как птицу крылья!

И вот, когда Селим явился, калиф сказал ему так:

— Послушай, Селим, люди говорят, что ты чело­век мудрый и учёный. Взгляни-ка на эту рукопись — может быть, ты разберёшь, что тут написано. Если разберёшь — получишь от меня новый халат, а не разберёшь — получишь двенадцать палочных ударов по пяткам, за то что люди незаслуженно именуют те­бя Учёным.

Селим поклонился и сказал:

— Да исполнится воля твоя, о господин!

Долго рассматривал он пожелтевший листок и вдруг воскликнул:

— Прикажи меня повесить, господин, если это не по-латыни!

— Что ж, по-латыни так по-латыни, — милостиво сказал калиф. — Говори, что там написано!

Слово за словом Селим стал переводить загадоч­ные письмена.

И вот что он прочёл:

— «О смертный, ты, который держишь в своих ру­ках этот клочок пергамента, возблагодари аллаха за его милость. Ибо вместе с этим ничтожным клочком пергамента ты держишь в своих руках великую тайну: если ты понюхаешь чёрный порошок из этой коробоч­ки и произнесёшь священное слово: «Мутабор» — ты можешь обернуться всяким зверем лесным, всякой птицей небесной, всякой рыбой морской и будешь понимать язык всех живых существ на земле, в небе и в воде. Когда же ты пожелаешь снова принять образ человека, поклонись три раза на восток и снова про­изнеси священное слово: «Мутабор». Но горе тому, кто, приняв образ птицы или зверя, засмеётся. Завет­ное слово навсегда исчезнет из его памяти, и уже ни­когда не стать ему снова человеком. Помни об этом, смертный! Горе тому, кто смеётся не вовремя!»

Калиф был очень доволен. Он взял с учёного Сели­ма клятву, что тот никому не откроет этой великой тайны, подарил ему халат не хуже своего и отпустил с миром домой.

Потом он сказал своему визирю:

— Вот это славная покупка! Теперь я буду знать, о чём говорят в моей стране даже птицы и звери. Ни один калиф, с тех пор как стоит Багдад, не мог по­хвалиться таким могуществом! Приходи ко мне завтра пораньше, пойдём вместе погулять, понюха­ем чудесный порошок да послушаем, о чём говорят в воздухе и воде, в лесах и долинах.

 

II

На другой день, чуть только калиф успел одеться и позавтракать, как визирь, послушный его приказанию, уже явился, чтобы сопровождать своего повелителя во время прогулки.

Калиф сунул за пояс коробочку с волшебным по­рошком и без всякой свиты, вдвоём с визирем, вышел из дворца.

— Великий калиф! — сказал визирь. — Не пойти ли нам к прудам, что находятся на окраине города. Я не раз видел там аистов. Это презабавные птицы, у них всегда такой важный вид, как будто они первые советники вашей милости. К тому же они очень раз­говорчивы и постоянно о чём-то болтают на своём птичьем языке. Если ваша милость пожелает, мы можем испробовать наш чудодейственный порошок, послушаем, о чем говорят аисты, а заодно испытаем, каково быть птицей.

— Неплохо придумано, — согласился калиф, и они отправились в путь.

Не успели они подойти к пруду, как увидели аиста. Аист с важным видом расхаживал взад и вперёд, выискивая лягушек, и то и дело пощёлкивал клювом. Но что он хотел этим сказать, было совершенно непопятно.

Через минуту калиф и визирь увидели в небе дру­гого аиста, который летел прямо на них.

— Клянусь бородой, всемилостивейший государь, что эти длинноногие заведут сейчас прелюбопытный разговор! — воскликнул визирь. — Не превратиться ли нам в аистов?

— Что ж, я не прочь, — согласился калиф. — Только сначала повторим, что надо сделать, чтобы снова стать людьми. Как там сказано? Надо покло­ниться три раза на восток, а потом произнести: «Мутабор!» Тогда я снова стану калифом, а ты визирем. Но смотри не смейся, а то мы пропали.

В это время второй аист пролетел у них над самой головой и стал медленно спускаться на землю, громко курлыкая.

Калиф, которого уже разбирало любопытство, поспешно достал из-за пояса коробочку, взял оттуда ще­потку порошка и передал коробочку визирю. Тот тоже отсыпал себе на понюшку. Потом оба зашмыгали но­сами и, когда втянули весь волшебный порошок до последней пылинки, громко воскликнули: «Мутабор!»

И тотчас ноги у них стали тонкими, как спицы, длинными, как ходули, и вдобавок покрылись красной шершавой кожей. Их прекрасные туфли превратились в плоские когтистые лапы, руки стали крыльями, шеи вытянулись чуть не на аршин, а бороды, которыми они так гордились, исчезли совсем. Зато у них выросли предлинные твёрдые носы, на которые можно было опираться, как на палки.

Калиф от удивления просто глазам своим не верил. Наконец он пришёл в себя и сказал:

— Ну и славный же у тебя нос, великий визирь! Клянусь бородой пророка, я в жизни своей не виды­вал ничего подобного. Для великого визиря такой нос — истинное украшение.

— Вы льстите мне, о мой властелин! — сказал ви­зирь и поклонился. При этом он стукнулся носом о землю. — Но осмелюсь доложить, что и вы ничего не потеряли, превратившись в аиста. Я бы даже позволил себе сказать, что вы стали ещё красивее. Но не угодно ли вам послушать, о чём говорят наши новые сороди­чи, если только правда, что мы теперь можем пони­мать их речь?

Тем временем второй аист уже спустился на зем­лю. Он почистил клювом свои ноги, оправил перья и зашагал к аисту, который его поджидал.

Калиф и визирь кинулись к ним со всех ног. Прав­да, они ещё не привыкли ходить на таких тонких и длинных ногах и поэтому всё время спотыкались.

Они притаились в густых кустах и прислушались. Да! Всё было так, как обещала таинственная надпись на пергаменте, — они понимали каждое слово, кото­рое произносили птицы.

Это были две вежливые, хорошо воспитанные аистихи.

— Моё почтение, любезная Длинноножка! — ска­зала аистиха, которая только что прилетела. — Так рано, а вы уже на лугу!

— Моё почтение, душенька Щелкунья! Я прилете­ла пораньше, чтобы полакомиться свежими молоды­ми лягушатами. Может быть, вы составите мне ком­панию и скушаете лягушачью ножку или хвостик ящерицы?

— Покорнейше благодарю, но мне, право, не до завтрака. Сегодня у моего отца званый вечер, и мне придётся танцевать перед гостями. Поэтому я хочу ещё раз повторить некоторые сложные фигуры.

И молодая аистиха пошла прохаживаться по лу­жайке, выкидывая самые затейливые коленца. Под конец она поджала одну ногу и, стоя на другой, приня­лась раскланиваться вправо и влево, помахивая при этом крыльями.

Тут уж калиф и визирь не могли удержаться и, за­быв обо всём на свете, громко расхохотались.

— Вот это потеха так потеха! — воскликнул ка­лиф, переведя наконец дух. — Да, такое представле­ние не увидишь ни за какие деньги! Жаль, что глупые птицы испугались нашего смеха, а то бы они, чего доброго, ещё начали петь! Да ты погляди-ка, погляди на них!

Но визирь только махнул крылом.

— Великий государь, — сказал он. — Боюсь, что мы не к добру развеселились. Ведь нам нельзя было смеяться, пока мы обращены в птиц.

Тут и калиф забыл о веселье.

— Клянусь бородой пророка, — воскликнул он,— это будет плохая шутка, если мне придётся навсегда остаться аистом! А ну-ка припомни это дурацкое сло­во. Что-то оно вылетело у меня из головы.

— Мы должны трижды поклониться на восток и сказать: «Му... му... мутароб».

— Да, да, что-то в этом роде, — сказал калиф.

Они повернулись лицом к востоку и так усердно стали кланяться, что их длинные клювы, точно копья, вонзались в землю.

— Мутароб! — воскликнул калиф.

— Мутароб! — воскликнул визирь.

Но — горе! — сколько ни повторяли они это слово, они не могли снять с себя колдовство.

Они перепробовали все слова, какие только прихо­дили им на ум: и муртубор, и мурбутор, и мурбурбур, и муртурбур, и мурбурут, и мутрубут, — но ничто не помогало. Заветное слово навсегда исчезло из их памяти, и они, как были, так и остались аистами.

 

III

Печально бродили калиф и визирь по полям, не зная, как бы освободиться от колдовства. Они готовы были вылезти из кожи, чтобы вернуть себе человече­ский вид, но всё было напрасно — аистиная кожа вме­сте с перьями крепко приросла к ним. А вернуться в город, чтобы все видели их в таком наряде, было тоже невозможно. Да и кто бы поверил аисту, что он — сам великий багдадский калиф! И разве согласились бы жители города, чтобы ими правил какой-то длинноно­гий, длинноносый аист?

Так скитались они много дней, подбирая на земле зёрна и вырывая корешки, чтобы не ослабеть от го­лода. Если бы они были настоящие аисты, они могли бы найти себе что-нибудь и повкуснее: лягушек и яще­риц тут было сколько хочешь. Но калиф и визирь никак не могли примириться с мыслью, что болотные лягушки и скользкие ящерицы — это самое лучшее лакомство.

Одно было у них теперь утешение — они могли ле­тать.

И они каждый день летали в Багдад и, стоя на крыше дворца, смотрели, что делается в городе.

А в городе царило смятение. Шутка сказать — средь бела дня исчез сам калиф и его первый визирь!

На четвёртый день, когда калиф-аист и визирь-аист прилетели на багдадские крыши, они увидели торжественное шествие, которое медленно двигалось ко дворцу. Гремели барабаны, трубили трубы, пели флейты. Окружённый пышной свитой, на коне, убран­ном парчою, ехал какой-то человек в красном золототканом плаще.

— Да здравствует Мизра, властитель Багдада! — громко выкрикивали его приближённые.

Тут калиф и визирь переглянулись.

— Теперь я всё понимаю! — печально воскликнул калиф. — Этот Мизра — сын моего заклятого врага, волшебника Кашнура. С тех пор как я прогнал Кашнура из дворца, он поклялся отомстить мне. Он и тор­говца подослал, чтобы избавиться от меня и посадить на моё место своего сына.

Калиф тяжело вздохнул и замолчал. Визирь тоже молчал повесив нос.

— Всё-таки не следует терять надежду на спасе­ние,— сказал наконец калиф. — Летим, мой верный друг, в священный город Мекку; может быть, молит­ва, вознесённая аллаху, снимет с нас колдовство.

Они поднялись с крыши и полетели на восток. Но летели они, как желторотые птенцы, хотя по виду бы­ли совсем взрослые аисты.

Часа через два визирь-аист совсем выбился из сил.

— О господин! — простонал он. — Я не могу угнаться за вами, вы летите чересчур быстро. Да к то­му же становится темно, не мешало бы нам подумать о ночлеге.

Калиф не стал спорить со своим визирем, он и сам едва держался на крыльях.

 

IV

К счастью, они увидели внизу, прямо под ними, какие-то развалины, где можно было укрыться на ночь. И они спустились на землю.

Всё говорило о том, что когда-то на этом месте стоял богатый и пышный дворец. То там, то тут торча­ли обломки колонн, кое-где уцелели узорчатые своды.

Калиф и его визирь бродили среди развалин, выби­рая место для ночлега, как вдруг визирь-аист остано­вился.

— Господин и повелитель, — прошептал он, — мо­жет быть, это и смешно, чтобы великий визирь, а тем более аист, боялся привидений, но, признаюсь, мне становится как-то не по себе. Не кажется ли вам, что тут кто-то стонет и вздыхает?

Калиф остановился и прислушался. И вот в тиши­не он ясно услышал жалобный плач и протяжные стоны.

Сердце у калифа застучало от страха. Но ведь те­перь он был не только калифом, он был ещё и аистом. А всем известно, что аист — птица любопытная. По­этому калиф-аист недолго раздумывая ринулся туда, откуда слышались эти жалобные стоны.

Напрасно визирь пытался помешать ему. Он умо­лял калифа не подвергать себя новой опасности, он даже пустил в дело свой клюв и, точно щипцами, схва­тил калифа за крыло.

Однако калифа ничто не могло остановить, он рва­нулся вперёд и, оставив в клюве своего визиря не­сколько перьев, исчез в темноте.

Но недаром визирь называл себя правой рукой ка­лифа. И, хотя теперь у калифа не было ни правой ру­ки, ни левой, визирь не покинул своего господина и бросился за ним.

Скоро они различили в темноте какую-то дверь.

Калиф толкнул дверь клювом и от удивления оста­новился на пороге. В полуразвалившейся комнате, едва освещённой слабым светом, проникавшим сквозь крошечное решётчатое окошко, он увидел большую сову. Сова горько плакала. Из больших круглых глаз её текли крупные, как орех, слёзы.

Но, увидев калифа и визиря, она радостно вскрик­нула и захлопала крыльями — совсем так, как хло­пают в ладоши дети.

Потом она вытерла одним крылом слёзы и, к вели­кому удивлению калифа и визиря, заговорила на чи­стейшем арабском языке:

— Добро пожаловать, дорогие аисты! Как я рада вас видеть! Мне давно предсказали, что аисты прине­сут мне счастье.

Калиф поклонился как можно почтительнее, кра­сиво изогнув длинную шею, и сказал:

— Прелестная совушка! Если я правильно понял твои слова, мы с тобою товарищи по несчастью. Но — увы! — напрасно ты надеешься на нашу помощь. Вы­слушай нашу историю и ты поймёшь, что мы сами нуждаемся в помощи так же, как ты.

Когда калиф кончил свою грустную повесть, сова тяжело вздохнула и сказала:

— Да, я вижу, что несчастье, постигшее вас, не меньше моего. Вы, наверное, догадываетесь, что и я от рождения не была совой. Отец мой — властелин Ин­дии, а я его единственная несчастная дочь. Злой волшебник Кашнур, который заколдовал вас, заколдовал и меня. Однажды он явился к моему отцу сватать меня за своего сына Мизру. Мой отец очень рассердился и приказал выгнать Кашнура. И вот тогда Кашнур поклялся отомстить моему отцу. Он переоделся в платье раба и проник во дворец. Как раз в это время я гуляла в саду, и мне захотелось пить. Он поднёс мне какое-то питьё, и не успела я сделать глоток, как стала отвратительной птицей, которую вы видите перед собой. Я хотела закричать, позвать на помощь, но от страха лишилась голоса. А злой Кашнур схватил меня и при­нёс сюда. «Здесь, — сказал он, — ты будешь жить до конца твоих дней, чтобы пугать всех зверей и птиц своим уродством. Впрочем, ты можешь не терять надежды на спасение, — добавил он со смехом. — Если кто-нибудь согласится взять тебя в жёны — вот такую, какая ты сейчас, с круглыми злыми глазами, с крючковатым носом и острыми когтями, — ты снова станешь человеком. А пока явится к тебе избавитель, сиди здесь. Может быть, теперь ты пожалеешь о том, что твой отец не захотел выдать тебя за моего сына».

Тут сова замолчала и вытерла крылом слёзы, ко­торые снова закапали из её глаз.

Калиф и визирь тоже молчали, не зная, как уте­шить несчастную принцессу.

— О если бы мне снова стать человеком! — вос­кликнул калиф. — Я отомстил бы за тебя этому отвратительному колдуну! Но что я могу сделать теперь, когда я сам — жалкая, длинноногая птица! — И он горестно опустил свой клюв.

— Государь! — воскликнула сова. —Мне кажется, не всё ещё потеряно. Забытое слово ты можешь узнать! И, когда колдовские чары будут сняты с тебя, может быть, тогда и я избавлюсь от беды. Ведь неда­ром же мне было предсказано, что аист принесёт мне счастье.

— Говори же скорее! Что я должен сделать, чтобы избавиться от колдовства! — воскликнул калиф.

— Слушай меня, — сказала сова. — Раз в месяц колдун Кашнур и его сообщники собираются среди этих развалин в подземном зале. Там они пируют и похваляются друг перед другом своими проделками, открывают друг другу свои тайны. Я часто подслуши­вала их. Может быть, и теперь кто-нибудь из них обмолвится и назовёт забытое тобой слово.

— О, драгоценнейшая сова! — воскликнул калиф в нетерпении. — Скажи, когда они должны собраться и где этот подземный зал?

Сова помолчала с минуту и наконец сказала:

— Прости меня, великий калиф, но я отвечу тебе только при одном условии.

— Говори же, какое это условие! Мы готовы пови­новаться тебе во всём!

И калиф вместе со своим визирем почтительно склонили перед ней головы.

Тогда сова сказала:

— Прости мою дерзость, господин, но мне тоже хотелось бы избавиться от колдовских чар, а это воз­можно только в том случае, если один из вас возьмёт меня в жёны...

Услышав об этом, аисты несколько растерялись.

Калиф сделал знак визирю, и они отошли в даль­ний угол.

— Послушай, визирь, — шёпотом сказал калиф,— это предложение не из приятных, но, по-моему, тебе следует согласиться.

— Великий калиф! — прошептал визирь в ужа­се. — Вы забываете, что у меня есть жена! К тому же я старик, а вы ещё молоды. Нет, нет, это вы должны жениться на молодой прекрасной принцессе!

— Откуда же ты знаешь, что она молода и пре­красна?— печально сказал калиф. У него даже крылья опустились, так он был огорчён.

Долго ещё они спорили и уговаривали друг друга. В конце концов визирь прямо заявил, что лучше на­всегда останется аистом, чем женится на сове.

Что было делать калифу? В другое время он при­казал бы казнить непокорного визиря, но сейчас об этом было бесполезно говорить.

Он набрался мужества и, подойдя к сове, ска­зал:

— Прекрасная принцесса, я принимаю твоё усло­вие.

Сова была вне себя от радости.

— Теперь я могу открыть вам, что волшебники со­берутся сегодня. Вы пришли как раз вовремя! Идёмте за мной, я покажу вам дорогу.

И она повела их по тёмным переходам и полураз­рушенным лестницам.

Вдруг навстречу им вырвался откуда-то яркий луч света.

Сова подвела их к пролому в стене и сказала:

— Стойте здесь. Но смотрите будьте осторожны: если вас увидят — всё пропало.

Калиф и визирь осторожно заглянули через про­лом. Они увидели огромный зал, в котором было свет­ло как днём от тысячи горевших светильников.

Посредине стоял круглый стол, а за столом сидели восемь колдунов. В одном из них калиф и визирь сра­зу узнали того торговца, который подсунул им вол­шебный порошок.

— Ну сегодня мне есть чем похвастать! — говорил он, посмеиваясь. — На этот раз я провёл самого кали­фа и его визиря. Клянусь аллахом, которым они кля­нутся, им никогда не вспомнить слова, что может снять с них колдовские чары!

— А что же это за слово? — спросил один кол­дун.

— Слово очень трудное, его никто не может за­помнить и никто не должен знать. Но вам я открою его — слово это: «Мутабор».

 

V

Аисты чуть не заплясали от радости, когда услы­шали заветное слово. Со всех ног — а ведь ноги у них были предлинные — они бросились бежать, так что бедная сова едва поспевала за ними на своих коро­теньких ножках.

Выбравшись наверх, калиф с почтительным покло­ном сказал ей:

— О мудрейшая сова, о добрейшая принцесса, те­бе обязаны мы своим спасением. Позволь же мне в знак благодарности просить твоей руки.

Потом калиф и визирь поспешно повернулись к во­стоку и трижды поклонились солнцу, выходившему из-за гор.

— Мутабор! — воскликнули они в один голос.

И тотчас перья упали с них, клювы исчезли и они стали такими, какими были всегда. От радости калиф даже забыл, что он хотел казнить визиря за непослу­шание. Повелитель и слуга бросились друг другу в объятия, они плакали и смеялись, дёргали друг друга за бороды и ощупывали свои халаты, чтобы убедиться в том, что всё это не сон.

Наконец они вспомнили про сову и обернулись.

И что же! Не сову с круглыми глазами и крючкова­тым носом увидели они, а красавицу принцессу.

Можете себе представить, как обрадовался ка­лиф!

Если бы он был аистом, он, наверно, пошёл бы сей­час плясать и выкидывать разные коленца, совсем так, как аистиха Щелкунья, виновница всех бед, которые с ними стряслись. Но теперь он был уже не аистом, а калифом, поэтому он приложил руку к сердцу и сказал:

— Всё к лучшему! Если бы меня не постигло вели­кое несчастье, я не узнал бы теперь величайшего счастья!

И вот, все трое, они отправились в Багдад. И, хотя крыльев у них теперь не было, они летели как на крыльях.

Увидев калифа Хасида живым и невредимым, жи­тели Багдада выбегали на улицу, чтобы приветство­вать своего владыку.

Правда, и при Хасиде им жилось не очень сладко, но, с тех пор как во дворце поселился злой колдун, им стало ещё хуже.

Хасид приказал тотчас схватить калифа-самозван­ца и его отца — колдуна Кашнура.

Старому колдуну отрубили голову, а его сына Мизру калиф заставил понюхать чёрного порошка, и тот превратился в аиста. Калиф посадил его в большую клетку и выставил клетку в сад.

Конечно, Мизра мог бы снова сделаться чело­веком — стоило ему только поклониться три раза на восток и сказать: «Мутабор». Уж конечно, он хорошо помнил это слово, потому что ему было не до смеха.

Но Мизра даже не пытался вернуть себе человече­ский вид. Он рассудил — и, пожалуй, рассудил пра­вильно, — что если уж сидишь в клетке, то лучше быть птицей.

Худ. В. КонашевичХуд. В. КонашевичТак кончилось это приключение.

Калиф Хасид ещё долго и счастливо жил со своей красавицей женой.

По-прежнему каждый день, в час послеобеденного отдыха, к нему приходил великий визирь, и калиф все­гда охотно с ним беседовал.

Они часто вспоминали минувшие дни, когда они были аистами, и калиф пресмешно изображал, как расхаживал визирь на длинных птичьих ногах, весь обросший перьями, с большущим клювом. Калиф становился на кончики пальцев, неуклюже переступал с ноги на ногу, взмахивал руками, словно он тонул, и изо всех сил вытягивал шею. А потом поворачивался лицом к востоку и, низко кланяясь, приговаривал:

— Муртурбур! Бурмуртур! Турбурмур!

Жена калифа и его дети смеялись до слёз над этим представлением. Да и сам визирь не мог удержаться от смеха. Он, конечно, не смел передразнивать своего повелителя, но, если калиф очень уж над ним поте­шался, визирь заводил разговор о том, как два аиста уговаривали друг друга жениться на страшной сове. Тут калиф сердито хмурил брови, и визирь сразу за­молкал. Так не будем же больше вспоминать об этом и мы.

 

 

к содержанию