Ваш браузер устарел. Рекомендуем обновить его до последней версии.

 

ЩУРОК-ШВЫРОК

(В. Астафьев)

 

Худ. С. БордюгХуд. С. БордюгПосле недолгой, но широкой ростепели, съев­шей снег по берегам, подплавившей лёд на озере Кубенском, похолодало; чистое и заголубевшее небо снова облохматилось, припустилось над лесом и потекло, сея белую шуршащую крупу. Опять наступил ледозвон, закраинки озера засыпало крупою, припорошило снегом.

И всё-таки весна не загасла совсем, угадать и увидеть её ещё можно было. Лёд на озере в пятнах, снег, забивший щели, выбоины и следы человечьи, светил неослепно; хоть и слабенько, едва ощутимо, всё же пахло берёзовыми поч­ками, на припёке взявшимися клейковиной.

А главное, живность пришла в движение и не соглаша­лась с зазимком.

На рассвете урчали возле берега, прыгали, разминаясь перед главными схватками, косачи; пробовал жаворонок потрясти колокольчик в высоте, да без солнца ему было неуютно в небе, он пел тише, реже и, не выдержав одино­чества, стреканул к берегу, в тёплые ёлушники; вороны слетались к рыбачьим лункам — собирать ершей и, ловко их разворачивая — головой на ход, заглатывали. От мёрз­лых колючек, царапающих горло, у ворон подрагивали хвосты. Проглотив ерша, вороны крякали, прислушивались к себе, мысленно провожая ерша во чрев — не зацепится ли где, бродяга...

Весёлого нрава собачонка Гайка, ничья собачонка, тоже промышляющая ершей на льду, азартно гоняла ворон от лунок, но скоро утомилась, пошла от рыбаков рысцой. Сперва Гайка оглядывалась, виновато повиливала хвостом, совалась носом в старые заячьи следы, как бы распутывая их и охотясь, но потом отбросила всякий стыд и преда­тельски хватила во весь дух к деревушке, дымящей за при­брежным леском.

Худ. С. БордюгХуд. С. БордюгЛиса выходила из кустов, нюхала воздух, задумывала уж было на лёд спуститься, но тут же повернула и, не оставляя следа, легко потрусила по шелушащемуся насту в лес, откуда фыркнул рябчик и, ровно выстреленный, па­нически вереща, пролетел пулей над ложком, вонзился в ольховники, дымчато струящиеся рыхлой серёжкой. Лиса, задрав морду, поглядела рябчику вслед и облизнулась.

Рыба клевала редко и вяло. Самое время наблюдать было природу и радоваться её весеннему натиску, вроде бы как иссякшему. Однако природа исподволь набиралась но­вых сил, а шаг её на месте был краткой отсрочкой перед броском и штурмом — рухнут тогда зимние тверди; каждая земная щёлочка и бочажинка наполнятся снеговицей, она перельётся через край, и ударят из логов ручьи, пока­тятся к озеру, с пеной, зво­ном и говором на губах. Лёд на озере выгнется шершаво, горбиной, чайки явятся, на­чнут биться с воронами из-за ершей; жаворонки, чибисы, кулички, а потом утки, лебе­ди и гуси навестят нас. Шум­но будет, радостно, рыба ста­нет ходить стайно, брать жадно, рвать лески, уносить крючки и блёсны...

А пока вся моя радость — глядеть на щурков. Есть та­кая птичка, вроде бы и неве­личка, меньше скворца,
по­больше снегиря, очень рабо­тящая, добрая, бесстрашная птичка.

В середине марта, как только проснутся в наших лесах всякие мелкие парази­ты: клещи, лесные блохи, стрекачи, тля разная пойдёт на свет,— щурки уж тут как тут.

Слетела с лесов, начала тучами опадать на лёд чёрная мушка с двумя коротенькими слюдяными крылышками. В лужах и в лунках её кру­жит, под лёд её затягивает рыбам на радость, а она всё темней и темней наседает на всё живое.

Худ. С. БордюгХуд. С. Бордюг

Но вот на солнышке свер­кнула пригоршня искр, рас­сыпалась, зарябила и вдруг погасла — это щурки табуном летели и на лёд упали, круг­ленькие, деловитые. От тем­на и до темна они работают: склёвывают тлю. На головку щурка тёмная ермолашка на­дета, зоб и грудь красным вымазаны, по туловищу по­лоски как оглобельки, лапки багровенькие, быстрые, подгузок и подкрылок белень­кие — оттого и сверкает щу­рок на солнышке, а у само­чек в хвосте пёрышки рябы, на спинке пепельно и дым­чато.

Красивые птички!..

Худ. С. БордюгХуд. С. БордюгЗазимок щурку, как и че­ловеку, радости не приносит. Тлю и мошку всякую снегом заметает. Вот и мечутся щур­ки по озеру в поисках корма, чирикают озабоченно, бегают по льду быстро и неслышно.

Кто-то из рыбаков оста­вил на льду полбуханки чёр­ствого хлеба. Два дня щурки долбили этот хлеб, соблюдая очерёдность, и выбрали нутро буханки.

Я сижу неподалёку от щурков, помахиваю удочкой с блесною. Щуркам я внушаю страх. Прежде чем залезть в буханку, они топчутся подле, ищут крошки на снегу и вдруг, с отчаянием пискнув, бросаются внутрь буханки, ко­торая кажется им, наверное, огромной мрачной пещерою, а тут ещё маячит сзади человек в лохматой шапке, в шубе и с палкою в руках! Страсти-то какие, а есть охота!..

Заскочит щурок, ткнёт раз-другой клювом — и скорее наружу, а вместо него уж другой харчиться спешит. Кото­рые щурки слабее духом, сверху на буханку садятся, пыта­ются по мёрзлой корке долбить, да не берёт корку птичий клюв.

Сотен до двух щурков собралось возле буханки, и в конце концов они осмелели до того, что на меня перестали обращать внимание. Они лезли в буханку, шевелили её, ссорились, и до того у них дело дошло, что птички вместе с буханкой опрокидываться начали. Опрокинувшись, щур­ки с криком выкатывались наружу и заполошно разлета­лись по сторонам.

Я поднялся от лунки и разломил хлеб на кусочки. То-то радостная работа тут поднялась, то-то хлопот было и веселья!

Я и рыбачить забыл — сижу глазею.

Слышу шаги. Рыбак идёт по озеру Кубенскому, лыжа­ми шаркает. Подошёл, на пешню грудью опёрся — лицо красное, изветренное, глаза похмельные. На Кубенском озере есть этакая разновидность рыбаков — больше бродят и болтают, чем рыбачат. Нос у рыбака короткий, будто у щурка. Стоит, смотрит на птичек, как они питаются, сил набираются.

Худ. С. БордюгХуд. С. Бордюг— Ишь жрут как! Им ещё далеко лететь,— сказал ры­бак, зевая,— нашей местности птица. Я с Печоры родом,— пояснил он,— мы этих птичек силками имам и едим, жир­ны потому што...

«Имам и едим»! — передразнил я краснорожего рыба­ка.—Тебя бы самого имать да есть, небось не погляну­лось бы!»

Доклевали щурки буханку, а не улетают, всё бегают по снегу, крошки ищут. И тогда я достал из рыбацкого ящика свой хлеб, искрошил его на лёд, но искрошил к себе по­ближе.

Переживаний-то у щурков сколько было! Бегают, кру­жат возле меня и лунки, иной щурок изловчится и отле­тевшую крошку схватит да и бежать, остальные птички нервничают, на меня поглядывают: «Что, мол, ты, дядя, задумал? Подманиваешь, да? Имать нас будешь, а?..»

Я старался не замечать, как щурки орудуют возле лун­ки, и они меня тоже замечать перестали. Один настолько осмелел, что по валенку меня тюкнул — чешуинка от рыбы к нему пристала, а он думал — крошечка. Я тихонько за­смеялся, щурок в сторону отпрыгнул, голову вбок повер­нул, глядит умным глазком и шейкой тревожно подёргива­ет: «Ох, ох, дядя, хороший, ты, видать, человек, а всё же боюся я тебя...»

Назавтра зазимок кончился, солнце объявилось, снег обмяк — поплыл под ногами, лёд чешуиться начал: над озе­ром жаворонок запел, тля опять тучами на лёд посыпа­лась — и забыли про меня щурки, летают, бегают, весело кормятся перед дальней дорогой.

Один только раз прилетела ко мне стайка щурков, кро­шек маленько поклевала, но тут же снялась, сверкнула на солнце искорками.

Худ. С. БордюгХуд. С. Бордюг

Толстенький щурок, молодой ещё, без­заботный, бегал возле моих ног, за ящиком копошился, чи­рикая: «Видишь вот, возле тебя бегаю и не боюся».

Но глянул молодец, а стайки-то родной и нету! Забил он крыльями, запищал: «Куда же вы, братцы? Как же я без вас-то?»

Я проводил взглядом нарядную птичку, в полёте стре­мительную, в жизни — хлопотунью, и как-то сама собою возникла во мне песенка:

Ты, щурок-швырок,
Изукрашенный лобок!
Изукрашенный лобок,
Распуховенький бок!

Прилетай, щурок-швырок,
К нам на бел бережок,
На том бел бережку
Расклюй забережку...

 

 

 

к содержанию