Ваш браузер устарел. Рекомендуем обновить его до последней версии.

 

ГУСИ В ПОЛЫНЬЕ

(В.П. Астафьев)

 

Худ. С. БордюгХуд. С. БордюгЛедостав на Енисее наступает постепенно. Сна­чала появляются зеркальные забереги, по краям хрупкие и неровные. В заливчиках и заводях они широкие, на бы­стрине — узкие, трепещущие. Но после каждого морозного утра они становятся всё шире, а потом начинает плыть шу­га. И тогда вся река шуршит печально, утихомиренно, за­сыпая до весны.

С каждым днём всё толще и шире забереги, уже полоса воды, гуще шуга. Она теснится, рыхлые льдины с хрустом лезут одна на другую. А потом окрепшая шуга спаивается, и однажды, чаще всего в студёную ночь, река встаёт.

Там, где река в последний раз сердито громоздила льди­ны, остаются торосы — острые ледяные клыки торчат всюду.

Но вот закружилась позёмка, потащило ветром снег по реке, и зазвенели тонкие льдинки, сдерживая порывы вет­ра; возле них, как у щитков, образовались сугробы.

Только на быстрине, на самой стремнине, где торосы высоки и льдины крепки что сталь, всю зиму торчат они, зеленоватые, сверкающие на солнце.

Но как бы ни крута была осень, как бы густо ни шла шуга, она никогда не может разом усмирить Енисей. На нём то там, то тут остаются полыньи. Самая большая по­лынья — у Караульного быка.

Здесь всё бурлит, клокочет, шуга плывёт дальше, свире­пое течение крушит хрупкий припай. Не мирится Карауль­ный бык, не желает вмерзать в реку. Уже вся река замёрз­ла, а он стоит в полой воде. Уже идут по льду первые отча­янные пешеходы, осторожно прощупывая палкой лёд перед собой; появилась одинокая подвода, затем длинный, нето­ропливый обоз, а у быка всё ещё колышется пар и чернеет вода.

От пара куржевеют каменные выступы быка, а кустики, трава и сосенки, прилепившиеся к нему, обрастают толстой бахромой, и среди тёмных, угрюмых скал Караульный бык, разрисованный пушистыми, до рези в глазах белыми узо­рами, кажется каким-то чудом.

Однажды после ледостава кто-то сообщил в деревню, что возле быка, в полынье, плавают гуси и не улетают. Гу­си крупные, людей не боятся — должно быть, домашние.

И в самом деле, вечером, когда мы, ребятишки, ката­лись на санках, с другой стороны реки послышались тре­вожные крики. Можно было подумать, что там кто-то дол­го, настойчиво и нестройно наигрывал на пионерском горне.

Гуси боялись наступаю­щей ночи. Ведь полынья с каждым часом становилась всё меньше. Мороз испод­воль, незаметно округлял её, припаивал к закрайкам плё­ночки льда, которые тверде­ли и уже не ломались от вих­ревых струй.

На следующий день мы целой оравой перешли реку по свежей, ещё чуть наметив­шейся тропинке и приблизи­лись к быку. Один по одному забрались на выступы обле­денелого камня и сверху уви­дели гусей.

Полынья сделалась со­всем маленькой. Там, где во­да выбуривала тугим змеи­ным клубком и кипела так, словно её подогревали снизу громадным костром, ещё ос­тавалось тёмное яростное ок­но. И в этом окне металась по кругу ошалевшая, усталая и голодная стайка гусей. Чуть впереди плавала дород­ная гусыня и время от време­ни тревожно вскрикивала. Иногда она подплывала к хрупкому припаю, врезалась в него грудью, пытаясь вы­браться на лёд и вывести весь табун.

Худ. С. БордюгХуд. С. БордюгМне и прежде приходи­лось видеть плывущих среди льдин гусей. Где-то в верховьях Енисея они жили себе, жировали и делались настолько беспечными, что и ноче­вать оставались на реке.

И эта беспечность приводила к то­му, что ночью их подхватывало свежей шугой, выталкива­ло на течение, и к утру они уже оказывались невесть где и в конце концов вмерзали в лёд или выползали на него и, конечно, гибли от мороза.

А эти всё ещё боролись. Их подбрасывало на волнах, размётывало в стороны, как белый пух, и тогда мать вскрикивала коротко и властно. И мы понимали это так: «Быть всем вместе! Держаться ближе ко мне! Не вешать голов!».

Внезапно одного гуся течением отделило от стайки, подхватило и понесло к краю полыньи. Он поворачивался навстречу струе грудью, пытаясь одолеть течение, но его тащило и тащило.

А когда пригнало ко льду, он закричал отчаянно. Мать бросилась на крик, ударяя крыльями по воде, но молодого гуся притиснуло к краю льда, свалило на бок, и он беленьким комочком мелькнул под припаем, как под стеклом, и исчез навсегда.

Гусыня кричала долго и с такой печалью, что у нас спины покоробило.

И тут кто-то из ребят сказал:

— Пропадут гуси. Все пропадут. Спасти бы их!

— А как?

Мы задумались. Ребятишки-ребятишки, а понимали, что с Енисеем шутить нельзя и что к полынье подобраться невозможно. Обломится припай у полыньи, и мигнуть не успеешь, как очутишься подо льдом и закрутит, как того гуся,— ищи-свищи потом.

И вдруг разом, как это бывает у ребятишек, мы заспо­рили. Одни предлагали подбираться к полынье ползком, держа друг друга за ноги; другие говорили, что надо по­звать охотников и пристрелить гусей, чтобы не мучились; третьи утверждали, что надо ещё день подождать, и гу­си сами тогда выйдут на лёд, выжмет их из полыньи моро­зом.

Худ. С. БордюгХуд. С. Бордюг

Так, споря, мы спустились с быка и очутились на бере­гу возле домов известкарей.

Много лет мои односельчане занимались нехитрым и тяжёлым делом — выжигали извёстку из камня. Камень до­бывали из скал, возили на берег. Здесь же на берегу разде­лывали приплавленные плотами брёвна на длинные по­ленья — бадоги.

Однажды этот Мишка на спор перешёл во время весен­него ледохода Енисей и оттого считался в деревне отчаян­ной головушкой.

— Что за шум, а драки нет? — спросил нас Мишка, опуская деревянную колотушку. Его озорные чёрные глаза искрились смехом, на носу и на груди блестел пот, и весь он был в плёнках берёсты, и кучерявая цыганская голова сделалась седой от этих плёнок.

Мы рассказали Мишке про гусей. Он радушным жестом указал нам на поленья. Когда мы расселись и сосредото­ченно замолкли, Мишка закурил, выпустил клуб дыма и сказал:

— Погибнут гуси, если не помочь им выбраться.

Нам сразу стало как-то легче: Мишка выручит, он та­кой.

Мишка и впрямь скомандовал нам следовать за ним, и мы побежали на угор, где строился барак.

— Всем взять по длинной доске! — отдал распоряжение Мишка.

И мы возликовали.

Худ. С. БордюгХуд. С. Бордюг

Ну конечно же, доски надо, как это мы не догадались сами!

И вот мы бросаем доски и, держа друг друга за ноги, ползём между торосов к припаю. Кое-где под козырьками льдин ещё остались оконца воды, но мы стараемся не гля­деть туда.

Мишка сзади нас, ему нельзя на доску — он тяжёлый. Когда заканчивается доска, он просовывает нам другую, мы кладём её впереди и снова ползём, ползём.

— Стоп! — командует Мишка.— Теперь надо одному. Кто тут полегче? — Он обмеривает всех нас взглядом, и его глаза останавливаются на мне.— Сымай шубёнку! — прика­зывает он, и я начинаю расстёгивать пуговицы. Хочется мне закричать, убежать, потому что уж очень страшно дальше ползти.

Но Мишка смотрит на меня, стоя на доске, по которой я уже прополз, и никак невозможно ему возражать.

Я ползу по доске. Она кажется мне горячей. Под доской трещит и прогибается лёд.

— Гусоньки, гусоньки... —шепчу я, глядя на сбивших­ся в кучу гусей, которые отплыли к противоположному краю полыньи и встревоженно, с недоумением погагакивают. — Гусоньки, гусоньки... — умоляю их, зову и не могу дальше ползти — страшно. А лёд с тонким перезвоном осе­дает под доской, и беленькие молнии со щёлком и дзиком мечутся по нему. — Гусоньки, гусоньки! — плачу я и маню их пальцем, рукой, глазами.

А они по-прежнему толпятся в противоположной сторо­не и, вытянув шеи, глядят на меня.

Вдруг я почувствовал, что возле моего бока что-то за­шуршало, и я обмер — подумал, что лёд вовсе обломился, и уцепился за доску.

— Держи, держи доску! — слышу я тугой, взволнован­ный шёпот Мишки и, не оборачиваясь, нащупываю доску. Она ползёт по гладкому льду легко, и я почему-то думаю, как, наверное, хорошо и бесконечно долго летели бы ка­менные плиточки по такому вот гладенькому, без единой морщинки, льду.

Доска доползла до воды, чуть прогнула ледок, раскро­шила закраек. Я держу кончиками онемевших пальцев доску и опять зову, умоляю:

— Гусоньки, гусоньки, миленькие...

Мать-гусыня поглядела на меня и, недоверчиво гагакая, поплыла к доске. Всё семейство двинулось за ней. Возле доски мать развернулась, и я увидел, как быстро заработа­ли её яркие, будто огонь, лапы.

— Ну, вылезай, вылезай! — нетерпеливо закричали сза­ди меня ребятишки.

— Ша! Мелочь! — гаркнул Мишка, и ребята покорно замолкли.

Гусыня, напуганная криками, отпрянула, а потом, успокоившись, повернулась грудью по течению, поплыла быстро-быстро и выскочила на доску. Чуть проковыляла до края и приказала: «Делать так же!»

— Ах ты умница, ах ты умница!..— шептал я.

Худ. С. БордюгХуд. С. Бордюг

Гуси так же стремительно заплывали на доску и ковы­ляли по ней, а я отползал назад, дальше от чёрной, жуткой полыньи и манил:

— Гусоньки, гусоньки!..

А потом, уже на крепком льду, схватил тяжёлую гусы­ню на руки, зарылся носом в тугое, холодное её перо.

Ребята подобрали остальных гусей, и мы помчались в деревню.

— Не забудьте покормить их! — кричал вслед нам Мишка.— Да в тепло их, в тепло! Намёрзлись, сердечные...

Я припёр домой гусыню, а остальных гусей ребята рас­тащили. по своим домам. Бабушка, узнавши, где я был и как гусыню добыл, чуть было ума не решилась и говорила, что Мишке Коршунову она задаст баню.

Гусыня орала на всю избу, клевалась и ничего не желала есть. Бабушка вы­гнала её во двор и заперла в стайку. Но гусыня и там ора­ла на всю деревню, орала до тех пор, пока не отнесли её в другой дом и не собрали к ней всех гусей. Тогда гусыня успокоилась и поела.

С тех пор в нашей деревне появились гуси. И сейчас по улице важно ковыляют, а то плещутся с утра до вечера в Енисее правнуки и праправнуки той храброй и умной ма­тери-гусыни, которую мы спасли от смерти.

 

 

к содержанию