Ваш браузер устарел. Рекомендуем обновить его до последней версии.

 

КОКО И КОШКА 

(Тудор Аргези)

Перевод с румынского Т. Воронцовой 

 

Худ. Сильвия КамбирХуд. Сильвия КамбирЯ расскажу вам, что прочитал однажды в немецком календаре.

У одной женщины в Вене были попугай и кошка, очень хорошие друзья.

Попугай умел говорить, а кошка умела играть. Чтобы доставить удовольствие своему зеленому другу, кошка постоянно выдумывала всякие фокусы и проделки, и восхи­щение попугая было ей обес­печено навсегда.

Когда она пря­талась в занавесках, Коко соска­кивал со своей перекладины, смешной, как мальчишка в слиш­ком длинных штанах, и, обыски­вая занавеску за занавеской, на­ходил кошку притаившейся где-нибудь в кистях, откуда она, давясь от смеха, готова была сорваться с ме­ста.

Но больше всего Коко был очарован цирко­вым номером с клубком пря­жи, забытым на диване хозяйкой дома. Кошка подхватывала его снизу, вертела на мягких подушечках согнутой, как ручка трости, лапки, ловила обеими руками, подбрасывала вверх — клубок шлепался ей на ухо, — и снова бросала, вставая на задние лапки.

Худ. Сильвия КамбирХуд. Сильвия КамбирНе известно, что думала кош­ка о попугае, она так привыкла к нему, ведь они вместе росли и играли, он — сидя на спинке стула, она — лежа на стуле и стараясь поймать его снизу за хвост.

Если бы их разлучили, кошка скучала бы без непод­вижного в своем зеленом опе­рении попугая, и попугаю всю жизнь не хватало бы ловкого на выдумки и проказы това­рища.

Пока хозяйка сидела до­ма, вышивая у окошка, они вволю играли, но, уходя гулять, женщина предусмотрительно за­крывала Коко в клетке.

И тогда они играли у железной решетки, кошка — бегая вокруг клетки, а попугай — кружась внутри. Ухватившись за проволоку, Ко­ко передвигался, опираясь на клюв, как на ролики, и искоса поглядывая на кошку то с одной, то с другой стороны.

Худ. Сильвия КамбирХуд. Сильвия Камбир

В один прекрасный вечер жен­щина из Вены торопилась в театр и только во втором антрак­те вспомнила, что вопреки сво­ему обыкновению, оставила клетку с попугаем открытой.

— Так и знай, кошка съела его! — испуганно сказала жен­щина своему мужу. — Пойдем домой. Они же никогда так долго не оставались одни.

Оба с сожалением покинули театр и по самой короткой до­роге вернулись домой, где их в самом деле ожидало ужасное зрелище. В столовой все было зелено от перьев и пуха, как будто там вытряхнули подушку, набитую павлиньими перьями 

Словно в каждом углу комнаты был разорван и съеден попугай. Посередине стола, как фарфоро­вая статуэтка в красках, лежа­ла, растянувшись, кошка.

Суп­руги стали искать когти и клюв, полагая, что кошка их не могла проглотить, раз она так спо­койна. Кошка лизала лапку и мягкой подушечкой пудрила нос глядясь в пустоту.

Съесть когти и клюв для кота то же самое, что для человека проглотить два метра колючей проволоки или связку ключей, и кошку бы, наверное, стошнило. Все перья из крыльев и хвоста были соб­раны и оперение попугая цели­ком восстановлено от коготков и до клюва, только клюва и коготков не было.

Худ. Сильвия КамбирХуд. Сильвия Камбир

«Бедняжка Коко!» — плакала женщина. «Несчастный Ко­ко!» — вздыхал ее муж. Остава­лось завершить эту историю рос­писью прутика по кошкиной шкурке, хотя все равно беспо­лезно.

В это время в шкафу послы­шался шорох. Дверца шкафа открылась и появился Коко, голенький, как оживший варе­ный цыпленок.

Тельце попугая уменьшилось больше чем на три четверти, и голова его с толстым клювом выглядела как топор, насаженный на ручку от молотка.

— Вы даже не представляете, как хорошо мы повеселились, — наивно повторял Коко. — Мы играли два часа подряд, и я спрятался в шкафу, чтобы об­мануть кошку...

Коко отлично говорил на вен­ском диалекте...

Все же, чтобы Коко не про­студился, пока у него снова отрастут перья — если они во­обще отрастут когда-нибудь, — хозяйка надела на него шерстя­ной чулок, который сидит на нем, как перчатка, и не стесняет движений. Но теперь кошка его не узнает.

 

 

 

ПЕРВОЕ РАЗОЧАРОВАНИЕ

(Тудор Аргези)

Перевод с румынского Т. Воронцовой  

 

Худ. Сильвия КамбирХуд. Сильвия КамбирМицу надела папины кожа­ные перчатки и идет по саду, растопырив огромные руки чу­довища-карлика. Она надела еще папины ботинки и, наконец, шляпу, поля которой достают ей до самых плеч. Она хочет пугать людей — ни больше ни меньше.

«Куда идет это чучело без головы и с пеликаньими ла­пами?» — спрашивают воро­бышки, которые серыми комоч­ками взмывают с земли.

«Кто же этот проходящий мимо горбун?» — дивятся гуси.

Котенок думает, что это ин­дюк так оделся, а собаки в не­решительности держатся по­дальше, навострив одно ухо, а другое вяло свесив на бок.

Чтобы инсценировка удалась, папа бросился бежать, мама за ним, и все домашние попрята­лись, дрожа от страха. Только Баруцу знает. Он утверждает, будто ему знаком этот персо­наж, что ощупью бредет по двору, ослепленный шляпой и широко расставив ноги в огром­ных ботинках.

— Я жнаю, что это Мицу, но не шкажу, — твердит Баруцу.

Но кто ему верит? Мицу дополнила свой костюм толстой тростью и ухватила ее пониже, чтобы она стояла пря­мо, как костыль.

Худ. Сильвия КамбирХуд. Сильвия Камбир

— Подкладись и сними с нее шляпу,— говорит Баруцу, кото­рому самому хочется подойти поближе.

Несмотря на уверенность, он начинает робеть перед страши­лищем в перчатках.

— Не могу, Баруцу. Кусается.

— Не кушаетша, — отвечает Баруцу без всякого убеждения.

— Кусается, бьет палкой, пи­нает ботинками и дерется боль­шими перчатками.

— Да-а? — удивляется Баруцу.

Его уверенность рухнула. Он видел, как Мицу надевала бо­тинки и шляпу, как она брала палку. Он знал, что это Мицу, но будто уже и не знает. А вдруг Мицу как-нибудь высколь­знула из ботинок и шляпы, и теперь ботинки, шляпа, пер­чатки и трость ходят сами.

— Я тебя поцелую, папа! — тревожно говорит Баруцу.

Худ. Сильвия КамбирХуд. Сильвия Камбир

Он ищет самое ближнее укры­тие, в то время как Мицу актив­но принимает различные кари­катурные позы. Ботинки тан­цуют или мерно шагают, будто змею преследуют, которая пря­чется в землю. Трость, упи­раясь и раскачиваясь, временами мешает персонажу удер­живать равновесие.

Вот Мицу пошла за свиньей с поросятами, а они все наутек, покатились, как круглые бутыли с пятач­ками-пробками. Баруцу совсем отрешился от примитивного ка­рикатурного образа и, увидев, как поросята бросились бежать, принимает единственное реше­ние. Он жмется все ближе.

— У меня ножки боят, па­почка...

Баруцу хочется на руки. По­саженный на плечо, на значи­тельном расстоянии от карлика с нахлобученной на глаза шля­пой, он облегченно вздыхает.

Но пора его успокоить.

— Браво, Мицу! — хлопают все в ладоши, подходя с разных сторон.

Мицу снимает шляпу и кла­няется до земли.

— Видишь, это Мицу. Ну, что ты так смотришь, ведь это Мицу!

— Да?— удивляется он опять, совершенно сконфуженный пе­ред самим собой.

Худ. Сильвия КамбирХуд. Сильвия Камбир

Но успех сестры задел его за живое, и ему тоже хочется изобразить чучело, чтобы насладить­ся актерством.

Баруцу ничего не хо­чет знать и, поскольку он тоже наш, мы позволяем ему неловко надеть ботинки, неумело на­хлобучить шляпу и влезть в перчатки. Ему досадно, что он оказался в рядах вторичных подражателей, но он покорился этому, чтобы не упустить крохи славы, которой жаждал.Мы пытаемся объяснить ему, что в данных обстоятельствах искусством до­пускается собезьянничать только раз и что подражание под­ражанию, подражание обезьяне является вдвойне плагиатом, а это вместо похвал ведет к ос­вистанию.

Он без энтузиазма протягивает палку, поднимает руку и пытается шаг­нуть. И шлепается прямо в таз с водою для куриц, уронив трость и потеряв шляпу. Глаза его ошеломленно смотрят на нас, и заметив, что мы не сме­емся, Баруцу разражается от­чаянным плачем.

Мы поднимаем Баруцу из жижи и куриного помета, и он находит себе оправдание.

— Ты весь испачкался и пах­нешь курятником, — говорит папа.

— Потому что я маленький, папочка, — отвечает Баруцу утешившись...

 

 

 

ПАРОВОЗ И СТАНЦИЯ 

(Тудор Аргези) 

Перевод с румынского Т. Воронцовой 

 

Худ. Сильвия КамбирХуд. Сильвия КамбирНа нас возложено две задачи, и мы изо всех сил стараемся привести их в исполнение. Сын попросил у нас поезд, длинный поезд, сделанный по заказу на станции, ровно по его росту, потому что он хочет стать ма­шинистом.

Поезд должен быть примерно такой высоты, чтобы доставал нам до подбородка, с настоящим паровозом, кото­рый пускает дым. Сын будет управлять паром и гудком и будет проезжать мимо станций, а паровоз будет ржать и хра­петь. И остановится сын только когда сам захочет, чтобы по­пить или съесть пирожное.

По­езд быстро тронется с места и поедет по всей стране, далеко, и проедет по улице дядюшки Сесиса, чтобы тот увидел его, и даст громкий гудок у ворот с номером 10.

Если котенок Папук тоже захочет покататься на поезде, он его пустит, только смотри, поезд идет быстро, а когда закружится голова, на ходу прыгать нельзя. Так что лучше пусть сидит дома, за печкой.

Дочке досадно, ей уже видит­ся, как он ведет паровоз. Чтобы внести равно­весие, за­казала нам станцию, где поезд ее брата должен непре­менно оста­новиться.

А уж коли не захочет остано­виться, она поставит на линию чемодан, и поезд перевернется. Мальчик самолюбиво замеча­ет, что поезд разрежет чемодан надвое, и советует ей держать его в руке — зачем портить столь необходимый в дороге дорогой предмет — паровоз все равно пройдет. Посмотрим!

А пока суд да дело, нужно, что­бы сначала была готова стан­ция, а уж потом поезд: это вполне естественно, ведь пас­сажиры, которые едут поездом, не в поле же будут покупать билеты и папиросы, и потом им нужно смотреть на большие перронные часы.

Худ. Сильвия КамбирХуд. Сильвия Камбир

Но мальчик требует сначала поезд. В какой-то мере мы их примирили, сой­дясь на том, что когда с одной стороны прибудет поезд, с дру­гой подъедет и станция. Хоро­шо! Мы убедили их, они соглас­ны.

Но чтобы станция была не такая большая, как вокзал Кымпина. Дочке нужно станцию по размеру поезда, заказанного ее братом, совсем маленький вокзальчик, вроде собачьей конуры, и чтобы спереди была вывеска с названием.

Перебрав несколько вдохновенных предло­жений, мы останови­лись на станции «Кряк-кряк», эта надпись будет отчетливо видна ночью при свете электрической лампы. Мы нальем в лампу немножко элек­тричества и подвесим ее к вы­веске: это совсем пустяк.

Во­прос в том, как быть с носиль­щиками и с обслуживающим персоналом. Дочке хочется, что­бы от начальника станции и до тормозных кондукторов все были совсем маленькие и жи­вые человечки, а не какие-ни­будь бездушные оловянные фи­гурки. И чтобы их было много-много, полон перрон станции «Кряк-кряк».

Почтовое отделение тоже чтобы было малюсеньким, а письма и конверты — с чечевичное зернышко, а мар­ки — сам знаешь, какие малю­сенькие. Выслушав замечание, что она их не сможет прилепить, дочка ответила, чтобы мы не путались в мелочах, ведь поч­товое отделение она целиком возьмет на себя, вместе с телефоном и телеграфом.

Наверху, у окна, будет сидеть, опираясь на локоть, и смотреть на поезд жена начальника стан­ции. Она красивая, в платье с большим вырезом, и волосы у нее заплетены в ко­сы. Вместе с вокза­лом и его обстанов­кой, вместе со всем обслуживающим персоналом надо за­казать и жену на­чальника станции. Ладно, мы купим ее в магазине. Нель­зя, нужно заказать специально. Ну, хо­рошо. Закажем и же­ну начальника стан­ции. Теперь все?

Худ. Сильвия КамбирХуд. Сильвия Камбир

Нет, не все. Вокзалы без собак не бывают. Нам нужно собачку, совсем маленькую, такую ма­ленькую, что она потеряется, ее могут съесть даже мухи.

А вот и нет. Собачка будет сидеть на подоконнике, возле жены начальника станции. И та будет следить, чтобы собачка не упа­ла, окошко-то высоко от перрона: 35 сантиметров — про­пасть!

Теперь все в порядке! Потерянные сумки и зонтики будут храниться в багажной кассе.

Отлично,закажем и несколь­ко потерянных сумок и зонтиков. А когда какая-нибудь старушка потеряет связку баранок, они перейдут в собственность стан­ции, ведь если баранки не съесть, они испортятся

— Дашь мне баранку?— оза­боченно спрашивает мальчик.

— А ты дашь мне вести паровоз? — спрашивает девочка.

Вопрос поставлен в лоб. По­стой, дай подумать. Проблема усложняется. За какую-то несчастную баранку отдать паро­воз?

— Не нужно мне баранку! — решительно отвечает мальчик.

Лучше обойтись без баранки, чем без паровоза.

Но девочка настаивает, в гла­зах у нее внезапно появляются слезы. Должно быть, она сама поняла, что баранка это не так уж много.

— Он говорит, что ему не нужно баранки! — жалуется де­вочка.

— Я думаю, он даст тебе па­ровоз, если ты дашь ему не­надолго станцию.

— Не дам станцию! — резко кричит девочка.

По идее станция соперничает с поездом, и мальчику еще боль­ше хочется получить ее.

— Она говорит, что не даст штанчию! — хнычет мальчик.

Худ. Сильвия КамбирХуд. Сильвия Камбир

Будучи прижаты к стенке, мы ищем выхода и делаем пред­ложение.

— Ты не сможешь один управ­лять всем паровозом, — убеж­даем мы сына. — У тебя только две руки, а тут надо больше. Ты будешь управлять гудком, а твоя сестра — дымом.

Он предпочитает гудок, со­гласен сидеть на угле и на рас­стоянии подавать гудок. Поезд уже ушел! Слышишь: «Пых! пах! Пых! пах!» Мальчик восторжен­но кричит, девочка сияет от радости. Но..

— Не забудь станцию, папа! — замечает девочка.

Придя к соглашению, мы под­бадриваем их, обеспечив паро­воз сифоном с холодной газиро­ванной водой, чтобы они оба могли попить, когда им захо­чется.

А чтобы поезду было больше к лицу, мы с общего согласия решаем поставить сифон на па­ровоз, возле трубы.

Теперь мы ждем, когда па­ровоз и станция прибудут...

 

 

 

КОНВЕРТ 

(Тудор Аргези)

Перевод с румынского Т. Воронцовой 

 

Худ. Сильвия КамбирХуд. Сильвия КамбирБаруцу хочет конверт.

— Я тебе больше не дам конвертов, — отве­чает папа, — ты их портишь, а конверт стоит пятьдесят баней.

— Мне надо пишать в Брашов...

— Пишешь, пишешь, а все не можешь на­учиться писать. За год, пока ты «пишал», восемь писателей появилось и десять поэтов. Хватит, Баруцу! И не черкай мне боль­ше на конвертах, а то рас­сержусь.

Молчание.

— Дай конверт, я не буду пишать.

— Если не будешь писать, зачем тебе конверт? Теперь не время для конвертов. Иди спать, ты обещал мне каждый день спать после обеда по два часа, чтобы я взял тебя в кино. Держи свое слово.

— Я лягу с ним! — говорит Баруцу.

— С кем?

— С конвертом.

— И вернешь мне его чистым и неизмазанным?

— Я положу его под подушку.

Худ. Сильвия КамбирХуд. Сильвия Камбир

— Ладно, вот тебе конверт. Но если ты мне его изомнешь, я тебе задам!

Мицу узнала, что брат полу­чил конверт.

— Ты дал Баруцу конверт, — говорит Мицу.

— Откуда ты знаешь?

— Я видела.

— И что ты теперь хочешь?

— Дай и мне что-нибудь...

— У меня ни­чего нет.

— Дай мне очки, я лягу с ними.

— Как же я дам тебе очки? Мне нужно читать. Без очков я не смогу ничего делать.

Мицу знала, что очки ей нель­зя получить. И быстро наш­лась:

— Тогда... дай часы.

— Ты разобьешь стекло. Ты однажды уже разбила.

— Тогда я была маленькая. А сейчас я... красивая.

Худ. Сильвия КамбирХуд. Сильвия Камбир

— Ты и маленькая была кра­сивая, и все равно разбила стек­ло на часах. А что ты будешь делать с часами?

— Повешу на шею. Пока сплю, буду смотреть...

— Я знаю, — говорит Мицу. — Сейчас двенадцать.— Ладно, вот когда будешь знать цифры на часах, я куплю тебе ручные часики.

— Твой пальчик показывает на четыре.

— Четыре это не двена­дцать? — спрашивает Мицука.

— Ты права, Мицу. Это одно и то же. Держи часы. Давай, я повешу тебе их на шею.

Прошло почти два положен­ных часа. Папа забыл обо всем, увлеченный историями из книж­ки с картинками, которую он прячет от детей, чтобы одному наслаждаться печатными лаком­ствами.

Баруцу громко зевает, и в зевке, исходящем из глубины горла, чувствуется большая до­за лени. О нем папе нечего беспокоиться. Баруцу будет спать долго и отплатит за него. Всю жизнь будет просить, что­бы его раздевали и одевали, укладывали и поднимали с по­стели, а поскольку Баруцу — хорошенький мальчик и только один у папы, в то время как у других пап все девочки, Баруцу будет счастлив. Пробило шесть часов.

Худ. Сильвия КамбирХуд. Сильвия Камбир

— С добрым утром, поро­сята!

МИЦУ (возвращая часы): Не знаю, что с ними, папа, они все время вертятся.

ПАПА (с видом специалиста): Конечно, пружинка лопнула.

МИЦУ: Ничего не лопнула.

БАРУЦУ (возвращая целехонь­кий конверт): Возьми!

ПАПА: Молодец, Баруцу.

БАРУЦУ: Я его даже заклеил.

 

 

 

СУД 

(Тудор Аргези)

Перевод с румынского Т. Воронцовой

 

Худ. Сильвия КамбирХуд. Сильвия КамбирЗа одну неделю Баруцу дваж­ды вступил на путь наказуемых поступков и превратился в преступника. В четверг он плюнул в одного старого человека, а в субботу показал язык двум мо­лодым женщинам.

Плюнул в буквальном смысле, как плюют. Умышленно набрал слюны и плюнул, хотя и плохо, разбрызгав слюну во все сто­роны — несколько капелек даже на собственный нос — а плю­нул. Сильно плюнул или нет — не имеет значения, важно, что губы его произвели это дейст­вие.

Он мог плюнуть просто так, для вида, а не на самом деле, или только наполовину, как и случилось, все равно счи­тается — плюнул. Учти, он плюнул не потому, что в нос ему ударил какой-то запах, или что в парке было пыльно; он плюнул в старого человека.

Подошел к к нему, остановился перед ним, сказал:«Я плюну» — и плюнул. Плевок Баруцу даже и не попал в старого человека, потому что, как я уже говорил, он плюнул на себя. Но злой умысел предосудителен, и он был осужден.

В четверг он плюнул один раз, а в субботу показал язык два раза. Высунул его и подер­жал так немножко, чтобы докаказать оскорбительное намерение.

Худ. Сильвия КамбирХуд. Сильвия КамбирХотя язык у Баруцу красный и довольно милый, когда вылезает наружу, но не менее верно и то, что языку полагает­ся быть на своем месте и никог­да не высовываться, разве что в том случае, если на него при­лип волос, который попал в рот с ложкой супа. Волосы ведь не едят, да еще станешь думать, чей он и когда попал в миску, так что желудок начнет с от­вращением чихать.

А высовы­вать язык без всякой причины и показывать его двум женщи­нам — значит проявлять невоспитанность, значит, мама ни­чему тебя не научила. Что поль­зы, если, здороваясь с кем-то, ты подал руку и поклонился, коли ты показываешь язык при встрече с двумя женщинами?

Этого ни за что нельзя про­стить, ни в коем случае, никогда. Он поел, он сыт, теперь мы не мешкая соберем его багаж, что­бы отправить его в поле, к цыганам. К вечеру Баруцу вы­садят из повозки и оставят в глуши и безлюдье с его чемода­ном.

Только стоит ли ему вооб­ще давать чемодан? Завяжем ему кое-что в узелок — и до­вольно. А пока мы снимем с него костюм и оставим в одной рубашке. Жаль, что позавчера мы купили ему новые туфли. Но ничего, у нас есть кому их отдать. Новые туфли будет но­сить мальчик, который не плю­ется, а костюмы — мальчики, которые не высовывают язык и не показывают его людям.

Худ. Сильвия КамбирХуд. Сильвия Камбир

Все костюмчики мы раздадим завтра утром на улице. Зачем они нам, если их владельца мы отдали цыганам?

Мы положим ему в узелок черного хлеба, хватит ему по­есть на ночь и еще на день, на два, чтобы он не умер с голоду, он ведь нужен цыганам, чтобы раздувать меха в кузнице. Вот тогда он будет знать, как пле­ваться и показывать язык! Кри­вой и беззубый цыган будет бить его веревкой день-деньской.

— Мы с Мицу будем проез­жать на машине мимо и увидим, как ты работаешь, весь в поту, черный от угольной пыли и в кожаном фартуке, подвязанном проволокой. И из машины по­грозим тебе пальцем и сурово посмотрим на тебя. Напрасно ты будешь плакать, мы не вый­дем из машины, мы поедем дальше, а вечером вернемся по другой дороге, чтобы ты нас больше не видел: достаточно и одного раза.

— Может, ты возьмешь в узелок кошку, чтобы тебе было веселее?

— Кошка хорошая, она не захочет остаться с ним, при­бежит домой. Кошке ведь неза­чем идти в ученики к слесарю.

— Ну, пошли! Готово! Ты разделся?

Я выглянул в окно: возчик уже подъехал.

— Дяденька возчик, зайди с заднего крыльца и подожди не­много на кухне. Я думаю, к вечеру вы успеете доехать.

Худ. Сильвия КамбирХуд. Сильвия Камбир

А потом из бурьянов под­крадется черная ночь... Поднимется черный ветер... И собе­рутся вокруг лягушки и станут нюхать его своими холодными мордами... А потом о него спот­кнется слепой нищий, который поет во дворе по субботам; он там живет.

Кончено с электри­чеством, кончено с коврами, с игрушками! Прощай мягкая кро­вать на пружинах! Мы сегодня же разберем ее и отдадим кому-нибудь, чтобы от Баруцу ни­каких следов не осталось. Раз он хотел быть цыганом, мы и сделаем его цыганом. Мы его у цыган же и выменяли на реше­то кукурузной муки. Вот и пусть возвращается к ним! Пускай у него истрескаются от холода губы и коленки и будут шелу­шиться пятки. Цыган не станет кормить его апельсинами и ба­нанами, а даст ему, это самое, леща по затылку. И есть он будет варево из кишок, из глиня­ной чашки, прямо на полу.

Худ. Сильвия КамбирХуд. Сильвия Камбир

— Ну, пошли, поднимайся со стула!

Баруцу стоял, опустив голову, как поистине осужденный, и не дышал. Время от времени дви­жение сгорбленных плеч гово­рило нам, что ему хочется вздох­нуть. Да что, в самом деле? Разве так ведут себя хорошие мальчики? Разве плюются? По­казывают язык?

Но вот и Мицу призадума­лась, и ей представляется, как она останется в доме одна, без Баруцу, и некого будет дергать за челку и никто не даст ей сдачи на тумаки. По утрам на столе будет стоять одна чашка с молоком, и один стул оста­нется пустой. И она, Мицу, будет сидеть одна за столом между двумя стариками. Мицу, очнувшись от своих раздумий, поднимает подернутые слезами глаза и говорит:

— Ему хочется плакать... — Мицу и не знает, что у нее самой глаза плачут.

И она со своего стула одним прыжком подскакивает к Баруцу, обнимает его крепко, креп­ко — и целует. Баруцу уничтожен в своей гордости. Папа и мама говорили сегодня таким суровым тоном, как никогда. Решено! Баруцу тихонько вы­ходит из-за стола, покорным шагом идет к маме, которая встала, чтобы подать ему узелок, и, опустив глаза, мнет кон­чики пальцев, переплетенных, как паутина.

— Я больше не буду! — сто­нет Баруцу с надеждой.

Худ. Сильвия КамбирХуд. Сильвия Камбир

— Он никогда больше не бу­дет! — добавляет Мицура.

— Но ведь возчик уже здесь...

— Ты говоришь, Мицу, что он никогда больше не будет? Ну, ладно...

— Дяденька возчик, поезжай по своим делам... Он сказал, что больше не будет так делать...

Всеобщее примирение. Никто никогда не будет упоминать о том, что Баруцу плевался и по­казывал язык. У нас вновь во­царилась радость. Но волнения утомили Баруцу и он говорит:

— Пойду спать...

 

 

 к содержанию