Ваш браузер устарел. Рекомендуем обновить его до последней версии.

 

БЕДНЫЙ ОСЛИК И ЖИРНАЯ СВИНЬЯ

(П. Вайян-Кутюрье)

 

Худ. В. КонашевичХуд. В. КонашевичОслик спал стоя.

В это утро он проснулся очень рано, ещё до того как солнце вы­глянуло из-за гор, заслоняющих на востоке море.

Его разбудили на целый час раньше, чем всегда. Ослик не любил просыпаться рано. Опять побои, опять работа... Да к то­му же, если его будили рано, это значило, что хозяин собирается на ярмарку, а путь туда был долгий и трудный.

Ослика разбудил Сквозняк, за Сквозняком явился Фонарь, за Фонарём — хозяин, дядюшка Франсуа, а с ним вместе, как всегда, Суковатая Палка.

Дядюшка Франсуа кашлянул, и Сквозняк сразу вылетел за дверь, словно ему дали оплеуху.

Фонарь, подмигивая, смотрел на Ослика.

Ослик выпил, как ему было приказано, ведро воды, но лезть в упряжку не захотел. Это унижало его достоинство.

Однако Суковатая Палка живо заставила его по­слушаться хозяина.

И вот все они вместе — Ослик, хозяин и Палка — отправились по дороге, покрытой изморозью.

Когда дядюшка Франсуа, понукая Ослика, кричал: «Но-но!» — Ослик останавливался.

Когда дядюшка Франсуа кричал: «Тпру!» — Ослик мчался вперёд сломя голову.

Всё это он делал для того, чтобы показать, что он и сам знает, когда надо бежать, а когда останавли­ваться. Но каждый раз Суковатая Палка разъясняла ему, как следует вести себя, и Ослику приходилось соглашаться с ней.

Вечером, после ярмарки, Ослик вёз домой дядюш­ку Франсуа, который был немного навеселе. В тележ­ке, кроме дядюшки Франсуа, теперь ворочался ещё кто-то. Это был просто-напросто Розовый Поросёнок, визжавший, как грудной младенец.

«Скажите пожалуйста, — думал Ослик, мотая го­ловой, — только потому, что у господина Поросёнка цвет кожи такой же, как у людей, я должен его катать в тележке! И он ещё визжит, хрюкает!.. Должно быть, воображает себя важной особой. Подумаешь, неви­даль какая — Поросёнок!»

И возмущённый Ослик, сам того не замечая, понёс­ся галопом.

Тут дядюшка Франсуа, который сладко храпел после ярмарочного угощения, проснулся, а с ним вме­сте проснулась и его Суковатая Палка. С её помощью дядюшка Франсуа поубавил Ослику прыти.

— Ну и жизнь! Ну и жизнь! — жаловался Ослик телеграфным столбам. — Останавливаешься — тебя бьют! Бежишь —тебя бьют ещё больнее!

Телеграфные столбы гудели в ответ что-то непонятное, и Ослику казалось, что они его жалеют.

Розовый Поросёнок тоже был недоволен.

Его разлучили с матерью, с братьями и сёстрами — и кого же, его, Поросёнка!

Его посадили в эту тряскую тележку и привязали за ногу — и кого же, его, Поросёнка!

И он орал, орал благим матом, что никто не имеет права так обижать поросят.

Наконец прибыли на ферму.

Вся семья высыпала навстречу.

«Вот это мило! Оказывается, они меня ждут», — подумал Ослик.

Но, конечно, ждали не его, а Розового Поросёнка.

Ни одному королю, ни одному президенту респуб­лики не устраивали такой торжественной встречи, как Розовому Поросёнку.

— И какой же он хорошенький!

— И какой толстенький!

— И пухленький!

— И чистенький!

Розовый Поросёнок не мог прийти в себя от гордо­сти. Про Ослика же совсем позабыли. А между тем ведь это он привёз на ферму Розового Поросёнка.

Бедный Ослик украдкой поглядывал то на людей, то на Поросёнка и думал с досадой: «Парнокопытное - животное, недостойное даже хороших подков с гвоз­дями, — и такие претензии! А ты тут трудишься, выбиваешься из последних сил — и вот тебе награда!»

— Зюр-зюр-зюр, дружок! — ласкали хозяева Ро­зового Поросёнка.

Кто совал ему морковку, кто капустную кочерыж­ку и — подумать только, до чего возмутительно! — кусок белого хлеба.

Розовый Поросёнок весь трясся от удовольствия.

Он махал тоненьким хвостиком, похожим на волоса­тую змейку, и всё норовил уткнуться пятачком кому- нибудь прямо в колени. А домочадцы дядюшки Фран­суа хохотали во всё горло и гладили его по розовой спинке.

Поросёнок даже опрокинул самого младшего из детей, а мать, вместо того чтобы рассердиться на По­росёнка, взяла да и отшлёпала малыша — во-первых, за то, что он упал, а во-вторых, за то, что, падая, чуть не ушиб Розового Поросёнка.

А бедного Ослика распрягли, и он, понурив голову, побрёл к себе в стойло, где его ждала тощая охапка соломы, в то время как всё семейство дядюшки Фран­суа торжественно сопровождало Розового Поросёнка в его новое жилище. Впереди всех шёл Фонарь, по­том — Суковатая Палка, потом — дядюшка Франсуа, а уж за ними — все остальные.

Поросёнку приготовили хорошенькое, тёпленькое местечко, куда Сквозняк не мог проникнуть, — чудес­ную комнатку, устланную толстым слоем свежей со­ломы. Эта комнатка была расположена между стой­лом Ослика и загородкой братьев Волов. Это было самое тёплое место в хлеву.

— Эй вы там! Где же похлёбка для Поросёнка? Похлёбка для Поросёнка? Неужели ещё не готова? — кричал дядюшка Франсуа своей жене, Маринетте.

Маринетта приготовила в большом котле густое месиво из кукурузной муки, картофеля и капусты. Не забыла она положить туда и соли. Всё это она свари­ла на медленном огне, подливая воды и помешивая огромной поварёшкой. Услышав окрик мужа, Мари­нетта схватила котёл и бросилась со всех ног к Поро­сёнку. Розовый Поросёнок встретил обед радостным хрюканьем, но тут же наморщил свой пятачок и ско­сил один глаз:

— Чуточку горячо!

И Маринетта, чтобы угодить Поросёнку, стала по­мешивать в котле большой поварёшкой.

Когда Розовый Поросёнок решил, что похлёбка уже достаточно остыла, он принялся уплетать её под умилёнными взглядами всей семьи. А Сквозняк, кото­рого не пускали даже на порог, оставался за дверью и подсматривал в щёлку.

Время от времени Поросёнок переставал есть и поднимал кверху рыльце. Это означало: «Вкусно, но маловато соли».

Сильно проголодавшись во время путешествия. Поросёнок снова погружал в котёл свой пятачок и так чавкал, что приводил Ослика в бешенство.

«Скажите пожалуйста, чмокает, чмокает, когда жрёт, точно дядюшка Франсуа за обедом. Да ещё привередничает! Ах, какое свинство, какое свинство!»

И бедный Ослик молча жевал свою солому, с тоскою думая о том, что солома, которую он ест, го­раздо хуже той, что служит подстилкой для Розового Поросёнка. И подумать только — этому ничтожеству, чтобы быть счастливым, достаточно было родиться свиньёй!

Когда дядюшка Франсуа, Маринетта, их дети, Су­коватая Палка, Фонарь и Сквозняк наконец ушли и хлев опустел, когда братья Волы улеглись на покой и, устав глазеть друг на друга, уснули, Розовый Поро­сёнок, разомлевший от вкусной еды, почувствовал же­лание с кем-нибудь поговорить. До сих пор он жил со своей матерью — дамой весьма дородной, — со свои­ми братьями и сёстрами, и теперь одиночество его тя­готило.

Он хрюкнул:

— Эй, послушай, Осёл!

Ослик не отозвался.

Тогда Розовый Поросёнок заговорил приветливо и даже ласково:

— Ослик, дорогой мой!..

Ослик и на этот раз не отозвался.

Розовый Поросёнок вышел из себя:

— Невежа, Осёл паршивый!

Ослик обиделся и сказал:

— Сударь, я попросил бы вас быть со мной немно­го повежливее. Во-первых, следует уважать старших, а я много старше вас, а во-вторых, я никогда вас не оскорблял. Я привёз вас сюда, и вы устроились здесь, кажется, совсем недурно. Наконец, нельзя же прези­рать меня только за то, что я тружусь, даже если вы изволите быть поросёнком!

— Не будем об этом говорить, — непринуждённо ответил Розовый Поросёнок. — Примите мои извине­ния. Возможно, что я погорячился. Хотите быть моим другом? Я совсем одинок, и мне как-то неуютно здесь: кругом все чужие.

— Гм, — хмыкнул Ослик, что не означало ни да, ни нет.

— Ну вот, если желаете, я расскажу вам о себе. Это поможет нам скоротать время.

— Гм, — снова хмыкнул Ослик, что опять-таки не означало ни да, ни нет.

Поросёнок, привалившись к деревянной стенке хлева, начал свой рассказ. Происходил он из древнего славного рода, из знатной семьи свиней. Воспитание получил на заднем дворе одного замка, и специальный ветеринар был приставлен к его особе с первых дней его жизни. Когда он был ещё совсем крошкой, он ел перловую похлёбку, то есть похлёбку из настоящих перлов, что со времён Римской империи считается са­мым лакомым блюдом для свиней. Привезли его на ярмарку в телеге, в три раза большей, чем его здешний дом. Эта телега ворчала и пыхтела, выплёвывая огонь. Она бежала сама собой. Её не тащили ни ослы, ни ло­шади, ни быки, и сделана она была специально для поросят.

Поросёнок готов был болтать без умолку, как все, у кого в жизни только и есть дела, что рассказывать о себе. Но Ослик его не слушал. Он очень устал и за­снул, стоя на своих несчастных, разбитых ногах.

Так прожили Ослик и Поросёнок бок о бок целую весну. Поросёнок держал себя весьма высокомерно. Приятную жизнь, которая выпала ему на долю, он принимал как должное, будто так ему и положено: вкусно есть и мягко спать.

Горько было на душе у бедного Ослика — он мало ел, много работал, и Суковатая Палка всё чаще гу­ляла по его спине.

А Поросёнок только и делал, что смеялся над ним.

Мудрено ли, что Ослик не слишком любил Поро­сёнка!

И вот однажды, возвратившись из леса, откуда он целых два дня вместе с братьями Волами возил дрова, Ослик застал Поросёнка в необычайном волнении.

— Посмотри-и-и на меня! Да посмотри-и-и же на меня! — визжал Поросёнок, стуча в стенку своей заго­родки. — Взгляни-и-и только на мой нос!.. Что, краси-и-и-во?

— Да на что там смотреть? — спросил Ослик не оглядываясь.

— На мой нос!

— На твоё рыло?

— На мой нос, говорят тебе!

Ослик по природе был очень любопытен. Он загля­нул через загородку и увидел, что ноздри у Поросёнка проколоты, а в дырочки продеты большие металличе­ские кольца.

— Ну, что скажешь? — гордо спросил Поросёнок, позвякивая кольцами. — Хороша обновка? У меня теперь нос проколот, как у Маринетты уши. А ка­кие чудесные серебряные кольца! Получше Маринеттиных.

— Тебе, наверно, было больно? — спросил Ослик, поглядывая на запёкшуюся вокруг дырочек кровь.

— Н-нет, не очень. Зато это последняя мода. При­ходится страдать, чтобы быть красивым. А я уверен, что мне прокололи ноздри только для того, чтобы я стал ещё лучше, чем прежде.

— Как бы не так! — усмехнулся Ослик. — Тебе продели кольца в нос, чтобы ты не разрывал карто­фельных грядок и не портил люцерны.

— Что-о?!.

— Только для этого, уверяю тебя. Эх, и дурак же ты, Розовый Поросёнок! Вот попробуй-ка теперь, с этим украшением на пятачке, рыть землю во дворе и в огороде!

— Хотел бы я знать, кто может помешать мне, по­томственной свинье, распоряжаться собственным носом!

— Попробуй, попробуй! Сам увидишь.

— Ну вот, изволь!

Поросёнок ткнулся рылом в свою подстилку и сей­час же завизжал на весь хлев:

— У-ю-юй!..

Едва затянувшиеся ранки открылись, и с пятачка закапала кровь.

— Ну что? — сказал Ослик. — Хороши твои се­рёжки? У меня вот подковы на ногах. Они прибиты гвоздями, но они, по крайней мере, помогают мне бе­гать. А твои побрякушки мешают тебе делать един­ственное дело, на которое ты способен, — рыть рылом землю!

Поросёнок ничего не сказал в ответ. Но с этих пор он затаил против Ослика злобу и решил отомстить ему за эти слова. Он не любил, когда ему указывали на его ошибки.

Прошло несколько дней, и Поросёнок сказал Ослику:

— Сегодня я гулял по саду и заметил у изгороди дуплистое дерево, а в дупле — чудеснейший золоти­стый овёс. Не знаю, как он туда попал. Может быть, овёс просыпали, когда проносили мешки. Я хотел было полакомиться, но, даже стоя на задних ногах, едва-едва достал несколько зёрнышек. Вот ты — дру­гое дело. Ты ведь высокий, тебе это легко сделать.

Ослику было очень приятно услышать, что Поро­сёнок хоть в чём-нибудь да признаёт его превосходство. Он так привык к несправедливости, что нисколь­ко бы не удивился, если бы оказалось, что Поросёнок считает себя выше его не только происхождением, но и ростом.

— Понятно, доберусь, — сказал Ослик с полным сознанием своего достоинства.

И вечером, когда братья Волы ушли на водопой, Ослик сорвался с привязи и помчался в сад. Подумать только, овёс! Не часто ему приходилось лакомиться овсом.

Он подбежал к дереву, увидел дупло и, не теряя понапрасну драгоценного времени, жадно вытянул свои толстые губы и засунул в дупло морду чуть ли не до самых глаз.

Ох, что тут случилось! Он едва не ослеп и не оглох. Над самыми его ушами что-то загудело, и жгучая боль опалила морду. В дупле было полным-полно шершней, жёлтых, полосатых шершней величиной с мизинец. А Ослик не раз слыхал, что достаточно семи шершней, чтобы насмерть замучить осла.

Два или три шершня уже успели вонзить своё жа­ло в шелковистую морду Ослика. Бедняга катался в пыли и тёр морду о свои передние ноги.

Младшая дочурка фермера увидела это и со всех ног кинулась к матери.

— Мама, мама, — кричала она, — наш осёл сошёл с ума!

А Ослик, обезумев от боли, носился взад и вперёд по двору, потом бросился к хлеву, где жил Поросёнок, и, осыпая обманщика проклятьями, заимствованными у древних египтян, у греков и римлян, у немцев, индейцев, татар, камчадалов, эскимосов, готтентотов и патагонцев, с размаху ударил в дверь копытом и вышиб одну доску.

Поросёнок забился в самый дальний угол своего жилья. Он дрожал от страха, но всё-таки был рад, что его злая затея так славно удалась.

—  Вот видишь, — говорил он похрюкивая, — вот видишь, как плохо быть обжорой! Теперь и у тебя рас­пух нос. Но у меня-то он раздулся оттого, что в него продели драгоценные серебряные серёжки, а у тебя из-за чего? Только из-за твоей глупости и жадности!

Ослик выл от боли:

— И ты ещё смеешь называть меня обжорой! Тебе-то хорошо говорить — ты даже не знаешь, что такое голод!.. Ах ты, свиное отродье! Лентяй! Грязное рыло!.. Дай только до тебя добраться — и я превращу тебя в лепёшку моими подковами!

Неизвестно, чем бы это кончилось, но тут из дому выбежал дядюшка Франсуа.

— Шершни! — закричал он. — Проклятые шерш­ни! Что они с ним сделали!

И так как дядюшка Франсуа тоже прекрасно знал, что семь шершней могут погубить осла (а рабочий осёл, как известно, стоит недёшево), то он впервые пожалел Ослика и велел смочить ему морду винным уксусом.

Поросёнок был изумлён и возмущён свыше всякой меры.

Но так как Ослик чуть не искалечил Розового По­росёнка и вдобавок сломал дверь, то после лечения он получил на закуску недурную порцию палочных ударов. Поросёнок был очень доволен и говорил, похрюкивая:

— Существует всё-таки человеческая и божеская справедливость, которая всегда охраняет интересы свиней.

Один только Сквозняк пожалел Ослика. Он поти­хоньку проник к нему в стойло, чтобы освежить и по­гладить его морду, которая распухла и сделалась чуть ли не больше, чем у гиппопотама.

Прошла весна, наступило лето — знойное лето, ка­кое обычно бывает в Пиренеях, когда ручьи напряга­ют все силы, чтобы не пересохнуть до последней капли.

Полевые работы были в самом разгаре. Бедному Ослику приходилось трудиться с утра до ночи. И чем больше он работал, тем больше худел. А чем больше худел Ослик, тем жирнее становился Поросёнок.

Дело в том, что Поросёнок продолжал бездельни­чать, а жрал за пятерых. Жрал и привередничал. Если похлёбка, бывало, хоть немножко простынет или загу­стеет, Поросёнок наотрез отказывался от еды.

Однажды на ферме произошёл настоящий скан­дал. Поросёнок отказался от кушанья из отрубей, кар­тофеля и свёклы, сваренного как следует, на медлен­ном огне, не слишком горячего и не слишком холод­ного.

Маринетта совсем растерялась; она ничего не по­нимала и позвала дядюшку Франсуа, который явился, опираясь на Суковатую Палку.

«Вот это хорошо, — подумал Ослик, — теперь наконец достанется и Поросёнку! Пришёл, видно, и его черёд познакомиться с Палкой».

И, злорадно поглядывая на Поросёнка, он фиоле­товым языком облизывал губы.

Маринетта ласкала Розового Поросёнка, гладила ему живот, чесала за ушами, но Розовый Поросёнок не соизволил даже хрюкнуть в ответ. Он стоял непо­движно возле своего котла, разобиженный, надутый, задрав кверху рыло.

— Ну, стало быть, он болен, если не ест, — сказал дядюшка Франсуа.

И Маринетта повторила:

— Стало быть, болен.

«Болен! Болен! — возмущался Ослик. — Как бы не так! Попробуйте-ка хорошенько полечить его Суко­ватой Палкой — и он у вас живо поправится».

— А ведь похлёбка превкусная и сварена как сле­дует, — уверяла Маринетта.

— Посмотрим, посмотрим, — проворчал дядюшка Франсуа и опустил палец в котёл.

— Да, — пробормотал он, — варево и на самом деле не слишком горячее и не слишком холодное. А вот посмотрим, каково оно на вкус.

И дядюшка Франсуа сунул мокрый палец в рот.

Тут он пришёл в ярость и поднял к небу Суковатую Палку.

«Ну, начинается!» — подумал Ослик и стал ждать, что будет дальше.

Но произошло совсем не то, чего он ожидал. Суко­ватая Палка, поднятая кверху, обрушилась не на По­росёнка, а на бедную Маринетту.

— Дура! Соль! — кричал дядюшка Франсуа.— Ты забыла соль! Поросёнок небось знает, чего ему на­до. Сейчас же беги за солью, а не то я тебе бока об­ломаю!

Маринетта, почёсывая бока, побежала так же про­ворно, как бежал Ослик, когда ему приходилось иметь дело с Палкой дядюшки Франсуа.

Через минуту Маринетта принесла пригоршню со­ли, посолила похлёбку, попросила прощенья у дядюш­ки Франсуа и опустилась на колени перед Розовым Поросёнком, чтобы как-нибудь ублажить его. И Розо­вый Поросёнок соизволил наконец приняться за еду, виляя хвостиком и громко чавкая.

У Ослика даже ноги подкосились от негодования:

«Вот до чего можно избаловать Поросёнка! Это просто безобразие!»

Но не успел он это подумать, как дядюшка Фран­суа обернулся и, неизвестно за что, огрел Ослика Су­коватой Палкой по тощей спине.

Бедный Ослик стерпел и эту обиду. Но он никак не мог понять, почему Суковатая Палка не трогает Ро­зового Поросёнка,когда тот привередничает и отказы­вается от еды, а всегда колотит ни в чём не повинного Осла.

Кончилось лето, прошла осень, наступила зима.

Дни становились всё короче и короче.

Ослик теперь меньше работал, но и меньше ел.

Хоть шерсть у него и отросла немного, пересчитать его рёбра было бы по-прежнему легко. А Розовый Поросёнок теперь уже еле пролезал в дверь — таким он стал большим, круглым, жирным.

Ходил он вразвалку, пыхтел на каждом шагу и то и дело валился на бок. Он только и думал о том, чтобы жрать, жрать и жрать, хоть никогда не бывал голоден.

От сытости он даже стал мягкосердечен: иногда он предлагал Ослику доесть то, что оставалось у него в корыте.

— Нужно быть милосердным. Милосердие всегда вознаграждается, — говорил он вздыхая.

Часто дядюшка Франсуа приглашал своих соседей полюбоваться Розовым Поросёнком, и Поросёнок, ко­торый давно уже стал большой свиньёй, милостиво по­зволял похлопывать себя по спине и по бокам. Никто не обращал внимания на бедного Ослика. Даже Сквозняк с каждым днём становился с ним всё хо­лоднее.

— Вот это свинья так свинья! — говорили со­седи.

— Она весит не меньше ста восьмидесяти кило­граммов.

— Да уж, по правде сказать, немало было у нас с ней хлопот. Кормили её лучше собственных детей! — с гордостью говорила Маринетта.

Однажды кто-то из соседей, выходя из хлева, по­трепал по шее Ослика и сказал:

— Скоро настанет февраль месяц, дружок,— единственная пора в году, когда ослом быть лучше, чем свиньёй...

Если вы никогда не слышали, как смеётся свинья, вам нужно было бы в тот вечер побывать в хлеву и послушать, как хохотал Розовый Поросёнок.

— Лучше быть ослом, чем свиньёй — вот что вы­думали! Ах, какой вздор! Какой вздор! Ну что может быть смешнее этого? Как тебе это нравится, Ослик? А? Не угодно ли тебе поменяться со мной? — И жирная Свинья покатилась со смеху.

А бедный Ослик стоял в своём углу и думал: «Лучше быть ослом, чем свиньёй...»

Что бы это могло значить? Неужели в феврале Свинью заставят работать, а Ослика начнут кормить вкусной похлёбкой?

Свинья заснула в тот вечер в самом счастливом на­строении. Ослику же не спалось. Ему казалось, что в его жизни наступают какие-то большие перемены. Если лучше быть ослом, чем свиньёй, — значит, ослов будут кормить лучше, чем свиней, и обращаться с ни­ми лучше, чем со свиньями. Тут бедный Ослик размеч­тался — он уже представил себе, что его перевели из хлева в дом дядюшки Франсуа. Он лежит возле очага, уплетает большие ломти белого хлеба и заедает их це­лыми пригоршнями золотистого овса.

Всю ночь эти мысли не давали Ослику покоя. Наконец под утро он решил потолковать со своими со­седями — степенными и многоопытными Волами. Волы думают так же медленно и основательно, как жуют, и не любят болтать зря. Ослик дважды повто­рил свой вопрос — сперва он спросил одного Вола, потом другого. Но ему пришлось ждать добрый час, пока он не услышал наконец звук, похожий на хрип часов, собирающихся пробить.

— Н-да, — промычали Волы в один голос, не пе­реставая жевать, — пусть свинья знает, что вечер, ко­гда ей не дадут есть, предвещает недоброе!

— Что такое? Почему? — спросил Ослик.

— Потом-муу, — ответили братья Волы и уж больше ничего не добавили.

Особы такого веса не любят вдаваться в излишние подробности.

«Ничего не понимаю, — подумал Ослик. — А мо­жет быть, и вправду, когда перестанут кормить Свинью, начнут наконец кормить досыта меня?»

В эту ночь Ослику снились чудесные сны.

...Настал февраль, пришла масленица.

В деревне появились ряженые. Девушки переоде­вались в мужское платье, а парни — в женское.

Многие выворачивали наизнанку свои куртки и шапки и прицепляли себе огромные картонные носы, пахнущие клеем.

Во вторник вечером дядюшка Франсуа вернулся домой навеселе и ни с того ни с сего так избил Ослика, что бедняга не мог ни лечь, ни встать целых два дня. А жирная Свинья ещё посмеивалась над ним.

— Послушай-ка, Осёл, что поют люди! — говори­ла она:

Прогонит скуку и печаль
Весёлый ряженый февраль...

Значит, февраль уже наступил. А разве что-нибудь изменилось? Неужели же ты и теперь ещё веришь, что в феврале лучше быть ослом, чем свиньёй? Спроси-ка об этом свои бока!

Обиженный, что над ним смеются, когда ему боль­но, Ослик сгоряча сказал Свинье те непонятные слова, которые он слышал от Волов.

— Знай, Свинья, — сказал он, — что вечер, когда тебе не дадут есть, предвещает недоброе!

Свинья только фыркнула в ответ.

В этот же день дядюшка Франсуа зашёл в хлев вместе с каким-то соседом, чтобы поглядеть на Свинью.

— Ну и жирная, ну и жирная! — восхищался сосед.

Он щупал её со всех сторон, и, хотя Свинья боялась щекотки, она только жеманно повизгивала и похрюкивала.

— Ну, значит, решено, — сказал дядюшка Фран­суа, — ждём тебя на праздник Свиньи, сосед. При­дёшь?

— Ещё бы не прийти, — ответил сосед. — Уж больно хороша Свинья!

Жирная Свинья даже зажмурилась от удоволь­ствия, услышав, что ей готовят праздник, а Ослик чуть не заплакал.

Этого ещё не хватало! Они собираются чествовать это ленивое и самодовольное животное, которое не работает, а только жрёт, — словом, Свинью!

И вот однажды вечером в доме дядюшки Франсуа поднялась суматоха. В установленный час Свинье не подали похлёбки.

В сопровождении Сквозняка, Фонаря и Суковатой Палки вся семья явилась в хлев, чтобы посмотреть на Свинью, но никто не принёс ей на этот раз ни котла, ни чугунка, ни миски, ни чашки, ни ложечки похлёбки.

Жирная Свинья окаменела от удивления. Сначала она ждала, потом стала сердиться, наконец прямо рассвирепела. Но на все её жалобы и упрёки Маринетта отвечала только ласковыми, ничего не значащими восклицаниями, которые и не пахли похлёбкой.

Ослик не верил своим длинным ушам.

Ему сразу припомнились слова, которые он слы­шал от Волов: «Вечер, когда Свинье не дадут есть, предвещает недоброе!»

И сколько Свинья ни топала ногами, сколько она ни хрюкала от ярости, ничто ей не помогло. Тогда она стала выпытывать у Ослика, не знает ли он, что такое случилось.

Ослик ответил ей коротко и сухо:

— Вечер, когда тебе не дадут есть, предвещает не­доброе!

Но жирная Свинья была слишком жирна, чтобы долго предаваться горестным размышлениям, да к то­му же ей ещё хотелось спать.

А на завтра — о чудо! — Свинья проснулась в до­ме дядюшки Франсуа уже не свиньёй, а Шпиком, Корейкой, Ветчиной, Колбасой, Шкварками, Студнем и Солониной.

Подвешенные к потолку, засоленные или закопчён­ные над очагом Ветчина, Колбаса, Полендвица, Ко­рейка, Шпик, Сосиски и Солонина, покачиваясь, бесе­довали о Розовом Поросёнке, которым они когда-то были.

— Прав был Ослик, — говорили Шкварки, шипя на сковородке. — Он был совершенно прав! Свинье следует остерегаться дня, когда ей не дают есть.

Худ. В. КонашевичХуд. В. Конашевич— А по-моему, не так уж плохо быть Ветчиной, — сказал большой, жирный Окорок.

— Да и Колбасой быть недурно, — отозвались ту­го набитые Колбасы. — Свинья живёт на дворе в хле­ву, а мы, как-никак, в хозяйском доме! Прежде, когда мы ещё были живой Свиньёй, мы никогда не удостаи­вались такой чести.

— Здесь гораздо теплее, чем в хлеву,— заговорили под самым потолком Сосиски, извиваясь, точно змеи. — Да и на людей сверху смотреть гораздо за­нятнее, чем снизу.

Но всё это они говорили только для того, чтобы утешиться. На самом деле и Ветчина, и Колбаса, и Шкварки, и Корейка, и Шпик, и Сосиски, и Студень, и Солонина — все они прекрасно знали, что никогда уж им не стать целой Свиньёй.

Жирная Свинья была уничтожена раз и навсегда.

А бедный Ослик наконец понял, что завидовать Свинье не стоит. Свинья, правда, не работает, её кор­мят до отвала, но рано или поздно её съедают. И пра­вильно делают. Свиней следует уничтожать, превра­щая их в ветчину, колбасу, полендвицу, шкварки, ко­рейку, шпик, сосиски, студень и солонину.

 

 

к содержанию