Ваш браузер устарел. Рекомендуем обновить его до последней версии.

 

ПРЕДАННЫЙ ДРУГ

(Оскар Уайльд)

 

Худ. В. КонашевичХуд. В. КонашевичСтарая Водяная Крыса высунула однажды утром голову из своей норы. У неё были блестящие, как бусинки, глаза и жёсткие серые усы, а хвост точь-в-точь длинный шнурок из чёрной резины. Ма­ленькие утята, жёлтые точно ка­нарейки, плавали вдоль и поперёк пруда, а их мать, белая как снег Утка с ярко-красными лапками, обучала их искусству держаться в воде вниз головой.

— Вас никогда не примут в хорошее общество, если вы не научитесь стоять на голове, — приговари­вала она и время от времени показывала им, как это делается.

Но утята не обращали на неё никакого внимания. Они были ещё очень маленькие и не могли понять, что хорошего в хорошем обществе.

— Какие непослушные дети! — воскликнула Во­дяная Крыса. — Право, они стоят того, чтобы их уто­пили.

— Ничуть не бывало, — возразила Утка. — Во-первых, всякое начало трудно, а во-вторых, родитель­скому терпению нет пределов.

— Ах, я и понятия не имею о родительских чув­ствах, — сказала Водяная Крыса. — Я человек не се­мейный. Замужем я никогда не была, да и выходить не собираюсь. Любовь, конечно, вещь очень хорошая в своём роде, но дружба гораздо выше. Право, я не знаю ничего на свете благородней и редкостнее пре­данной дружбы.

— А в чём, скажите пожалуйста, состоят, по ва­шему мнению, обязанности преданного друга? — спро­сила зелёненькая Коноплянка, сидевшая поблизости на иве и слышавшая весь этот разговор.

— Вот именно! Мне тоже очень хотелось бы это знать, — сказала Утка, а сама отплыла на противопо­ложный конец пруда и там встала вниз головой, чтобы показать добрый пример своим детям.

— Какой глупый вопрос! — воскликнула Водяная Крыса. — Разумеется, я хотела бы, чтобы мой предан­ный друг прежде всего был предан мне.

— А что бы вы дали ему взамен? — спросила птич­ка, покачиваясь на серебристой ветке и помахивая своими маленькими крылышками.

— Я вас не понимаю, — удивилась старая Водя­ная Крыса.

— Позвольте по этому случаю рассказать вам одну коротенькую историю, — сказала Коно­плянка.

— Эта история относится ко мне? — спросила Во­дяная Крыса. — Если да, то я не прочь послушать — я ужасно люблю всякие занимательные истории.

— Мою историю можно применить и к вам, — от­ветила Коноплянка, и, слетев на берег, она рассказа­ла историю о «Преданном друге».

— Жил-был на белом свете, — начала Коноплян­ка,— славный, честный паренёк, по имени Ганс.

— Это был человек замечательный? — спросила Водяная Крыса.

— Нет, — ответила Коноплянка, — мне кажется, он ничем не был замечателен, кроме разве своего доб­рого сердца и круглого весёлого лица. Жил он один-одинёхонек в своём маленьком домике и целый день работал у себя в саду. Во всей округе не было такого чудесного сада. Тут росли и гвоздика, и левкой, и даже розы, пунцовые и чайные. Лиловые и золотистые кро­кусы, фиалки, тёмные и светлые, колокольчики, дикий базилик, ирисы, златоцвет и первинка — всё расцвета­ло в свой черёд. Месяц сменялся месяцем и цветок сменялся цветком, сияя свежестью лепестков и на­полняя воздух благоуханием. Да, нечего сказать, в этом саду было на что посмотреть и что понюхать.

У маленького Ганса было множество друзей, но самым верным, преданным ему другом считал себя большой, толстый мельник. Да, богатый мельник был так предан маленькому Гансу, что всякий раз, когда проходил мимо его сада, перегибался через забор и набирал целый букет цветов или охапку душистых трав. А если уже наступала пора плодов, то он наби­вал карманы вишнями и сливами.

— У истинных друзей всё должно быть общее, — говорил мельник, а маленький Ганс улыбался и кивал головою. Он очень гордился тем, что у него есть друг с такими благородными взглядами.

Правда, соседи иной раз удивлялись: как это бога­тому мельнику никогда не приходит в голову отблаго­дарить чем-нибудь маленького Ганса, ведь у него в амбарах накопилась добрая сотня мешков с мукой, а на лугу пасётся шесть дойных коров и целое стадо тонкорунных овец. Но маленький Ганс не ломал голо­вы над такими вопросами, и ничто не доставляло ему такого удовольствия, как слушать рассуждения мель­ника о том, что такое истинная дружба, как она вели­кодушна и самоотверженна.

Итак, маленький Ганс с утра до ночи работал в своём саду. Весною, летом и осенью он был совершен­но счастлив, но, когда приходила зима и в запасе у него не было ни цветов, ни плодов, которые он мог бы отнести на рынок, ему приходилось терпеть и холод и голод. Частенько ложился он в постель без ужина, если не считать нескольких сушёных груш или твёр­дых орехов. К тому же зимой он чувствовал себя очень одиноким. Мельник не имел привычки навещать его в эту пору.

— Не следует беспокоить маленького Ганса, пока не сойдёт снег, — говорил обыкновенно мельник своей жене. — Когда человеку приходится плохо, его лучше оставить одного и не докучать ему своими посещениями. Таков, по крайней мере, мой взгляд на дружбу, и я убеждён, что я прав. Подожду, пока придёт весна, и уж тогда навещу его. Он даст мне большую корзину первоцвета, и это доставит ему такое счастье!

— Ты всегда заботишься о других, — отвечала жена, сидя в покойном кресле у камина, где ярко пы­лали сосновые дрова. — Только о других! Просто на­слаждение послушать, как ты рассуждаешь о дружбе. Я уверена, что сам священник не умеет говорить такие прекрасные слова, хоть он и живёт в трёхэтажном до­ме и носит на мизинце золотое кольцо.

— А нельзя ли позвать маленького Ганса к нам сюда? — спросил мельника его младший сын. — Если ему так плохо, я поделюсь с ним кашей и покажу ему моих белых кроликов.

— Что за глупый мальчишка! — воскликнул мель­ник. — Право, не знаю, какой толк посылать тебя в школу. Ты там, как видно, ничему не научился. Ведь если бы Ганс пришёл сюда к нам и увидал бы наш тёп­лый очаг, наш добрый ужин и славный бочонок крас­ного вина, он, пожалуй, позавидовал бы нам, а за­висть — это самая ужасная вещь на свете и может испортить характер любого человека. Нет уж, кто-кто, а я не допущу, чтобы характер у Ганса испортился. Я его лучший друг и всегда буду зорко следить, чтобы он не подвергался соблазну. Притом же, если бы Ганс пришёл сюда, он, пожалуй, попросил бы у меня отпу­стить ему в долг немного муки, а я никак не мог бы сделать этого. Мука — мукой, а дружба — дружбой, смешивать их не следует. Ведь и слова эти пишутся различно, и означают они совершенно разные вещи. Это для каждого ясно.

— Как хорошо ты говоришь! — сказала жена мельника, наливая себе большую кружку тёплого эля. — Право, я даже чуть не задремала. Ну, точно в церкви.

— Многие поступают хорошо, — ответил мель­ник, — но хорошо говорят очень немногие, и это пока­зывает, что уметь говорить — искусство более труд­ное, а потому и гораздо более ценное.

И он через стол строго посмотрел на своего ма­ленького сына, которому стало так стыдно за себя, что он опустил голову, покраснел и заплакал прямо к себе в чай. Впрочем, он был ещё так мал, что его можно простить!..

— Тут и конец вашей истории? — спросила Водя­ная Крыса.

— Разумеется, нет, — ответила Коноплянка. — Это только начало.

—  Вы, значит, совсем отстали от века, — замети­ла Водяная Крыса. — Каждый порядочный современ­ный рассказчик начинает с конца, потом переходит к началу, а кончает серединой. Это новый метод. Я всё это слышала на днях от одного критика, который гулял тут вокруг пруда с каким-то молодым человеком. Он долго толковал на эту тему, и я уверена, что он прав, потому что у него были синие очки и большая лысина, и стоило только юноше сделать какое-нибудь замеча­ние, как он тотчас же отвечал: «Фу!» Но продолжайте лучше вашу историю. Мне страшно нравится мельник. Я сама переполнена прекрасными чувствами, так что между нами много общего.

— Ну, — сказала Коноплянка, прыгая то на одной ножке, то на другой, — ну, как только зима миновала и первоцвет стал приоткрывать свои бледно-жёлтые звёздочки, мельник сказал жене:

— Пора навестить маленького Ганса.

— Ах, какое у тебя доброе сердце! — воскликнула жена. — Ты всегда думаешь о других. Только не за­будь захватить с собою корзину для цветов.

Мельник связал крылья мельницы толстой желез­ной цепью и спустился с холма, захватив с собой боль­шую корзину.

— Доброе утро, маленький Ганс, — сказал мель­ник.

Доброе утро, — ответил маленький Ганс, опи­раясь на лопату и улыбаясь во весь рот.

— Ну, как ты провёл эту зиму? — спросил мель­ник.

— Ах, — воскликнул маленький Ганс, — как мило с вашей стороны, что вы меня об этом спрашиваете! Признаться, подчас мне приходилось очень туго. Но вот наступила весна, и я опять счастлив, и цветы мои растут понемножку.

— А мы зимой частенько говорили о тебе, Ганс, — сказал мельник. — Не проходило и дня, чтобы мы не думали: как-то ты поживаешь.

— Это очень, очень мило с вашей стороны, — по­вторил Ганс. — А я уж начинал было бояться, не за­были ли вы меня.

— Ты меня удивляешь, Ганс, — сказал мельник. — Дружба не забывается. Вот этим-то она и прекрасна. Боюсь, впрочем, что ты не понимаешь, в чём поэзия жизни. Кстати, как хороши эти твои первоцветы!

— Они действительно прелесть как хороши, — согласился Ганс. — Мне прямо-таки повезло, что их нынче уродилось так много. Завтра я отнесу их на ры­нок и продам дочери бургомистра, а на эти деньги вы­куплю мою тачку.

— Выкупишь тачку? Неужели ты хочешь этим сказать, что заложил её? Ну и глупость же ты сделал!

— Да, уж так вышло, — ответил Ганс. — Зимой, видите ли, мне пришлось круто. Денег не было даже на хлеб. Поэтому я сначала заложил серебряные пу­говицы с моей воскресной куртки, потом — серебря­ную цепочку, потом — мою большую трубку и, нако­нец, тачку. Но теперь я опять всё это выкуплю.

— Ганс, — сказал мельник, — я подарю тебе свою тачку. Правда, она не совсем в порядке. У неё не хва­тает, кажется, одного бока, и с колёсными спицами что-то неладно, но как бы там ни было, я подарю её тебе. Я знаю, это щедрый подарок, и многие най­дут, что я поступаю страшно глупо, отдавая её даром, но я не похож на других. Я полагаю, что великоду­шие — это самая сущность дружбы. К тому же недав­но я купил себе новую тачку. Да, теперь ты можешь быть совершенно спокоен: тачка у тебя будет.

— Ах, это в самом деле очень великодушно с ва­шей стороны! — воскликнул маленький Ганс, и его широкое круглое лицо так и засветилось от радости.— Я мигом починю вашу тачку, у меня как раз есть хоро­шая длинная доска.

— Длинная доска? — переспросил мельник. — Да ведь это именно то, что мне нужно для крыши моего амбара. Там, понимаешь ли, образовалась большая щель, и, если её не заделать, всё зерно у меня отсыре­ет. Как хорошо, что ты вспомнил про эту доску! Нет, прямо замечательно, что одно доброе дело всегда порождает другое. Я подарил тебе мою тачку, а ты хочешь подарить мне свою доску. Правда, тачка стоит гораздо больше, чем доска, но при истинной дружбе таких вещей не замечают. Достань-ка её, пожалуйста, поскорей, и я сегодня же примусь за работу в моём амбаре.

— Сию минуту! — воскликнул Ганс.

Он сейчас же побежал в сарай и притащил оттуда доску.

— Ну, не такая уж она длинная, — заметил мель­ник, осматривая её. — Боюсь, что, когда я починю у своего амбара крышу, то от неё останется слишком мало для починки тачки. Но это, конечно, уж не моя вина. А теперь, раз я подарил тебе мою тачку, я уве­рен, что тебе захочется дать мне побольше цветов. Вот корзина, можешь наполнить её до самого верха.

— До самого верха? — переспросил Ганс с некото­рой грустью, потому что это была довольно-таки боль­шая корзина, и он видел, что если наполнить её до верху, то для рынка уж ничего не останется, а ему очень хотелось выкупить свои серебряные пуговицы.

— Ну, знаешь ли, — отозвался мельник, — раз я подарил тебе тачку, я не думал, что попросить у тебя несколько цветочков будет уж слишком много. Я, мо­жет быть, неправ, но мне казалось, что дружба, истинная дружба, свободна от всякого эгоизма.

— Дорогой мой друг, мой лучший друг! — восклик­нул маленький Ганс. — Я с радостью отдам вам все цветы из моего садика. Мне гораздо дороже ваше мне­ние обо мне, чем какие-то серебряные пуговицы.

И он побежал и сорвал все свои чудесные перво­цветы и наполнил ими корзину мельника.

— До свидания, маленький Ганс! — сказал мель­ник и зашагал к себе на горку с доской на плече и кор­зиной в руках.

— До свидания! — ответил маленький Ганс и ве­село принялся за работу. Нет, что ни говори, а хорошо, что у него опять будет тачка.

На другой день он прибивал вьющуюся жимолость над своим крылечком, как вдруг услышал голос мель­ника, доносящийся откуда-то с дороги. Ганс живо со­скочил с приставной лестницы, сбежал в сад и погля­дел через ограду.

Там стоял мельник с большим мешком муки на спине.

— Дорогой Ганс, — сказал мельник, — надеюсь, ты не откажешься снести за меня этот мешок муки на рынок.

— Ах, мне очень жаль, — ответил Ганс, — но я, право, так занят сегодня. Мне нынче нужно прибить все мои вьющиеся растения, полить все цветы и подре­зать траву.

— Вот как, — сказал мельник. — А мне казалось, что если я как друг дарю тебе тачку, то и ты как друг можешь мне оказать маленькую услугу. А ина­че — что же это за дружба?

— О нет, не говорите так! — воскликнул малень­кий Ганс.— Я ни за что на свете не хотел бы поступить не подружески.

И он сбегал в дом за шапкой, взвалил на плечи большой мешок с мукой и поплёлся на рынок.

День был очень жаркий, дорога была очень пыль­ная, и Ганс, не дойдя и до шестого верстового камня, так устал, что вынужден был присесть и отдохнуть. Тем не менее он храбро продолжал путь и наконец до­шёл до рынка. Потолкавшись там немного, он продал муку за очень хорошую цену и сейчас же пустился в обратный путь: ему хотелось добраться домой засвет­ло, чтобы ненароком не встретиться ночью с грабите­лями.

— Ну и трудный же нынче выдался денёк, — ска­зал себе Ганс, ложась в постель. — Но всё-таки я рад, что не отказал мельнику. Он мой самый лучший друг, да к тому же обещал подарить мне свою тачку.

На следующий день, рано утром, мельник пришёл получить деньги за муку, но маленький Ганс так устал накануне, что был ещё в постели.

— Однако же ты лентяй, честное слово, — сказал мельник. — Я тебе собираюсь подарить свою тачку, а ты бездельничаешь. Праздность — великий грех, и я решительно не могу потерпеть, чтобы кто-нибудь из моих друзей был бездельником и лентяем. Ты не обижайся, что я так откровенно, попросту, говорю с тобой. Разумеется, мне и в голову не пришло бы ска­зать это, если бы я не был твоим другом. Но что было бы хорошего в дружбе, если бы человек не мог сказать другому в глаза всё, что он думает? Всякий может наговорить разных сладких слов, льстить, подлаживать­ся, но истинный друг всегда говорит неприятные вещи и не боится огорчить того, кого любит. Да, если только он истинный друг, он, конечно, предпочтёт поступить именно так, лишь бы это принесло пользу.

— Мне очень жаль, что вы недовольны мной, — сказал маленький Ганс, протирая глаза и снимая ноч­ной колпак, — но я так устал, что мне хотелось пова­ляться немножко в постели и послушать, как щебечут птицы. Я, знаете ли, всегда лучше работаю после того, как наслушаюсь их песен.

— Что ж, я очень рад, — сказал мельник, похло­пывая Ганса по спине, — потому что я, видишь ли, пришёл просить тебя заглянуть ко мне на мельницу, как только ты встанешь, и починить в моём амбаре крышу.

Бедному маленькому Гансу очень хотелось пора­ботать в саду, потому что он не поливал своих чудес­ных цветов уже двое суток, но ему неприятно было отказать мельнику, ведь тот был ему таким предан­ным другом.

— А по-вашему, это было бы очень нелюбезно с моей стороны, если бы я сказал вам, что мне сегодня некогда? — спросил он робким, нерешительным го­лосом.

— Ну конечно, — ответил мельник. — Вот уж не думал, что ты считаешь мелкую услугу таким боль­шим одолжением, — особенно если принять во внима­ние, что я собираюсь подарить тебе мою тачку. Впро­чем, если ты не хочешь, я, разумеется, пойду и починю крышу сам.

— О, ни в коем случае! — воскликнул маленький Ганс и, тотчас же вскочив с постели, оделся и побежал чинить амбар.

Он проработал весь день до заката солнца, а на за­кате мельник пришёл посмотреть, как идёт у него ра­бота.

— Ну, маленький Ганс, поправил крышу? — крик­нул он весело.

— Всё в порядке! — ответил Ганс и спустился с лестницы.

— Ах, нет работы приятнее той, которую мы де­лаем для другого, — сказал мельник.

— Какое наслаждение — слушать вас! — ответил Ганс, присаживаясь и отирая пот со лба. — Уверяю вас, это настоящее наслаждение. Боюсь только, что у меня никогда не будет таких возвышенных мыслей, как у вас.

— О, это придёт! — ответил мельник. — Старайся побольше размышлять, и со временем это придёт. До сих пор у тебя была только практика дружбы, когда-нибудь ты овладеешь и теорией.

— Вы в самом деле так думаете? — спросил Ганс.

— Я в этом не сомневаюсь, — ответил мельник. — Но теперь уже, раз ты починил крышу, тебе лучше ид­ти домой и отдохнуть как следует, потому что мне хо­чется, чтобы завтра ты отвёл моих овец в горы.

Бедный маленький Ганс не решился возразить, и на другое утро мельник пригнал своих овец к его до­мику, и Ганс отправился с ними в горы. Целый день ушёл на то, чтобы отвести овец на горное пастбище, а с пастбища обратно —- к мельнице, и, вернувшись до­мой, Ганс так устал, что заснул прямо в кресле и про­снулся только при ярком свете дня.

— Вот славно проведу я наконец время у себя в саду! — сказал он и тотчас же принялся за работу.

Однако с этой поры ему не слишком-то много при­шлось ухаживать за своими цветами. Дело в том, что друг его мельник что ни день заходил к нему и посы­лал его с разными поручениями — то в ближний город, то в дальнее село, а то брал его с собою помо­гать на мельнице. Временами маленький Ганс прихо­дил в отчаяние и боялся, как бы его цветочки не подумали, что он совсем забыл о них. Но он утешал себя мыслью, что мельник его лучший друг. «К тому же он собирается подарить мне свою тачку, — обычно говорил он при этом, — а это очень щедро и велико­душно с его стороны».

Так и работал маленький Ганс для мельника, а мельник говорил всевозможные прекрасные вещи о дружбе. Все его изречения Ганс записывал в тетра­дочку и потом перечитывал по ночам, потому что очень любил учиться.

И вот однажды вечером, когда маленький Ганс си­дел у своего очага, раздался сильный стук в дверь. Ночь была бурная, ветер так страшно завывал и ревел вокруг домика, что сначала Ганс принял и этот стук за шум бури. Но вот раздался второй удар, а потом и третий, громче двух первых.

— Верно, это какой-нибудь бедный путник, — ска­зал себе Ганс и бросился к двери.

Там стоял мельник с фонарём в одной руке и боль­шой палкой в другой.

— Дорогой Ганс! — воскликнул мельник. — Я в большой тревоге: мой маленький сын упал с лестницы и расшибся, и я иду за доктором. Но доктор живёт так далеко, а ночь такая ужасная, что мне пришло в голо­ву: не лучше ли будет тебе пойти за доктором вместо меня.

— Разумеется! — воскликнул маленький Ганс. — Да я прямо за честь считаю, что в такую минуту вы обратились ко мне. Сейчас же иду за доктором. Одол­жите мне только ваш фонарь, потому что ночь, сами видите, очень тёмная, и я боюсь, как бы мне не сва­литься в канаву.

— Извини, дружок, — ответил мельник, — но фо­нарь у меня новенький, и было бы очень досадно, если бы с ним что-нибудь случилось.

— Ну ничего, я обойдусь и без фонаря!— восклик­нул маленький Ганс, надел свою тёплую куртку, тёп­лую красную шапку, повязал шею шарфом и вышел.

Что за буря встретила его за порогом! Кругом бы­ло до того темно, что маленький Ганс почти ничего не видел, а ветер так и валил его с ног. Но мужество не покидало маленького Ганса, и, пройдя около трёх ча­сов, он наконец добрался до цели и постучался в дверь докторского дома.

— Кто там? — спросил доктор, высовывая голову из окна своей спальни.

— Это я, господин доктор. Я — маленький Ганс.

— Что тебе нужно, Ганс?

— Сын мельника упал с лестницы и расшибся, и мельник просит вас поскорее приехать!

— Хорошо! — ответил доктор и велел подать ло­шадь, большие сапоги и фонарь.

Потом он спустился вниз и уехал верхом по на­правлению к дому мельника. А маленький Ганс по­плёлся за ним пешком.

Буря меж тем становилась всё сильнее и сильнее, дождь лил потоками. Маленький Ганс не мог, конечно, угнаться за лошадью и брёл в темноте наугад, сам не зная куда. В конце концов он сбился с дороги, заблудился и попал в болото, по которому и днём-то было очень опасно ходить, потому что в нём было много глу­боких ям. Там бедный Ганс и утонул. На другой день пастухи нашли его тело в большой яме, наполненной водою, и принесли домой.

Все пошли на похороны маленького Ганса, потому что все его любили. Но первым лицом на похоронах был, разумеется, мельник.

— Я был его лучшим другом, — говорил мель­ник, — и потому справедливость требует, чтобы я пер­вый следовал за его гробом.

И он шёл во главе процессии в длинном чёрном плаще и время от времени вытирал глаза большим носовым платком.

— Смерть маленького Ганса — большая потеря для каждого из нас, — сказал кузнец, когда похоро­ны окончились и все уютно уселись в трактире, попи­вая душистое вино и закусывая сладким печеньем.

— Для меня, во всяком случае, это огромная поте­ря, — отозвался мельник, — потому что ведь я уже почти подарил ему мою тачку, а теперь я положитель­но не знаю, что мне с ней делать. Дома она мешает, а продать — так ведь, пожалуй, никто не купит: уж очень она старая и поломанная. Впредь буду осторож­нее и никому ничего не стану дарить. Всегда прихо­дится расплачиваться за свою щедрость.

— Ну? — сказала Водяная Крыса после долгого молчания.

— Ну, это конец, — сказала Коноплянка.

— А что же было дальше с мельником?

— Ах, право, не знаю, — ответила Коноплянка. — Да мне, откровенно говоря, до этого и дела нет.

— Вот и видно сейчас, что вы по натуре совсем не отзывчивы, — заметила Водяная Крыса.

— Боюсь, что вам не будет ясна мораль этого рас­сказа, — сказала Коноплянка.

— Что не будет ясно? — переспросила Водяная Крыса.

— Мораль.

— Вы хотите сказать, что в этом рассказе есть мо­раль?

— Разумеется, — ответила Коноплянка.

— Ну, однако, — сказала Водяная Крыса с боль­шим раздражением, — мне кажется, вам следовало бы предупредить меня об этом заранее. Если бы вы это сделали, уж я наверное не стала бы вас слушать. Несомненно, я сказала бы: «Фу!», как тот критик. Впро­чем, я и теперь могу это сделать. — И она во весь голос крикнула: «Фу!» — взмахнула хвостом и спрята­лась в нору.

— Как вам нравится эта Водяная Крыса? — спро­сила Утка, подплывая к берегу. — У неё очень много хороших черт, но, что касается меня, во мне так силь­но развито родительское чувство, что без слёз я не могу смотреть на неисправимых холостяков и старых дев.

— Боюсь, что я рассердила её, — ответила Коно­плянка. — Дело в том, что я рассказала ей историю с моралью.

— Ах, это всегда очень опасно, — сказала Утка.

И я с ней совершенно согласен.

 

 

к содержанию