Ваш браузер устарел. Рекомендуем обновить его до последней версии.

 

ПРОПАВШИЕ НИТКИ

(Е.А. Пермяк) 

Худ. И. КабаковХуд. И. КабаковЖила-была сварливая старуха. К тому же неряха. Стала как-то она шить. А у неряхи все нитки спутаны. Распутывала их, распутывала нерадивая торопыга, да и крик­нула:

— Пропадите вы пропадом! Чтобы глаза мои не видели вас со всем вашим нитяным отродьем!

А нитки возьми да и пропади со всем своим нитяным отродьем: кофтами, юбками, платьями и бельём. Ничего нитяного в доме сердитой старухи не осталось.

Сидит старуха голышом и вопит на всю горницу:

— Батюшки-матушки, где же моя одежда?

Кинулась старуха за овчинным тулу­пом, чтобы себя прикрыть. А тулуп по овчинам на куски распался. Потому как овчинные куски тоже нитками сшиты.

Мечется старуха из угла в угол, а по избе пух летает. Наволочки у подушек тоже из ниток тканные. Не стало в доме ни варежек, ни чулок, ни одеял, ни по­ловиков. Ничего нитяного не стало.

Худ. И. КабаковХуд. И. Кабаков

Накинула старуха на себя рогожный куль, да и давай у ниток прощения про­сить:

— Ниточки льняные, ниточки шер­стяные, ниточки хлопковые, ниточки шёлковые! Простите меня, старуху свар­ливую, торопливую, нерадивую. Верни­тесь в мою избу.

И так-то жалобно старуха голосит-причитает, что даже нитки, испокон ве­ков молчальницы, и те заговорили.

— Назови, — говорят нитки, — половину того, что из нас, ниток, ткётся, плетётся, вьётся и вяжется. Тогда вернёмся, про­стим.

— Только-то и всего? — обрадова­лась старуха. — Мигнуть не успеете, назову.

Худ. И. КабаковХуд. И. Кабаков

И принялась старуха называть. На­звала десяток-другой нитяных изделий-рукоделий да и осеклась.

Не всякий, кто круто берёт, далеко идёт. Спотыкается. Останавливается. Отдыхает.

Стала старуха вспоминать, что из ниток ткётся, плетётся, вьётся и вяжется. День вспоминает, два вспоми­нает— десятой доли не вспомнила.

Шелка, бархата, сукна, ковры, поло­вики, ситцы, кружева, одеяла, скатерти. Платки, шали, шарфы, ленточки раз­ные...

Худ. И. КабаковХуд. И. КабаковОтдохнёт и опять вспоминать примет­ся: пояски, опояски, к ботинкам завязки, сапожные ушки, накидки на подушки, тюлевые шторки, плетёные оборки, сети-мерёжи и косынки тоже...

Месяц проходит — другой начинается. А нитки не возвращаются. Старуха из сил выбивается. Другой день больше двух-трёх нитяных поделок и назвать не может.

Соседи старуху жалеть начали, под­сказывают.

Сороки и те, как только выведают, где что новое из ниток делают, — старухе перестрекочут. Тоже жалеют. И вы её пожалейте. Может быть, тоже десяток-другой нитяных поделок назовёте.

Поняла она теперь, что нитки весь свет одевают, нигде без них не обходится.

 

 

 

  

МЕЛКИЕ КАЛОШИ

(Е.А. Пермяк) 

Худ. И. КабаковХуд. И. КабаковАх!.. Вы даже не можете представить, как мне не хочется рассказывать эту прескверную историю о мелких калошах. Она произошла буквально на днях в передней нашей большой квартиры, в которой так много хороших людей и вещей. И мне так неприятно, что это всё произо­шло у нас в передней.

Началась эта история с пустяков. Тётя Луша купила полную кошёлку картофеля, поставила её в передней подле вешалки, а сама ушла.

Когда тётя Луша ушла и оставила кошёлку рядом с калошами, все услышали радостное приветствие:

— Здравствуйте, милые сестрички!

Как вы думаете, кто и кого приветствовал подобным образом?

Не ломайте голову, вы никогда не догадаетесь. Это приветствовали розовые крупные картофелины новые резиновые калоши.

— Как мы рады встрече с вами, ми­лые сестрички! — перебивая одна другую, кричали круглолицые картофелины. — Какие вы красивые! Как вы ослепительно блестите!

Худ. И. КабаковХуд. И. Кабаков

Калоши, пренебрежительно посмот­рев на картофель, затем надменно сверк­нув лаком, довольно грубо ответили:

— Во-первых, мы вам никакие не сёстры. Мы резиновые и лаковые. Во-вторых, общего между нами только первые две буквы наших имён. И, в-тре­тьих, мы не желаем с вами разговари­вать.

Картофелины, потрясённые высоко­мерием калош, умолкли. Зато вместо них стала говорить трость.

Это была весьма уважаемая трость учёного. Она, бывая с ним всюду, очень многое знала. Ей пришлось походить с учёным по разным местам и повидать чрезвычайно интересные вещи. Ей было что рассказать другим. Но по своему характеру трость была молчалива. Имен­но за это её и любил учёный. Она не мешала ему размышлять. Но на этот раз трость не захотела молчать и, ни к кому не обращаясь, сказала:

— Бывают же такие зазнайки, ко­торые, попадая всего лишь в переднюю столичной квартиры, задирают носы перед своей простой роднёй!

— Вот именно, — подтвердило дра­повое пальто. — Так и я могло возгор­диться моим модным покроем и не узнать своего родного отца — тонкорунного барана.

— И я, — сказала щётка. — И я мог­ла бы отрицать своё родство с той, на хребте которой я росла когда-то щетиной.

На это легкомысленные калоши, вместо того чтобы задуматься и сделать необходимые для себя выводы, громко расхохотались. И всем стало ясно, что они не только мелки, надменны, но и глупы. Глупы!

Трость учёного, поняв, что с такими гордячками церемониться нечего, ска­зала:

— Какая, однако, у калош короткая память! Её, видимо, затмил их лаковый блеск.

— О чём ты говоришь, старая суко­ватая палка? — стали защищаться ка­лоши.— Мы всё очень хорошо помним.

Худ. И. КабаковХуд. И. Кабаков

— Ах, так! — воскликнула трость.— Тогда скажите, сударыни, откуда и как вы появились в нашей квартире?

— Мы появились из магазина, — от­ветили калоши. — Нас там купила очень милая бабушка.

— А где вы были до магазина? — снова спросила трость.

— До магазина мы пеклись в печи калошной фабрики.

— А до печи?

— А до печи мы были резиновым тестом (Резиновое тесто приготавливается в закрытых смесителях), из которого нас слепили на фабрике.

— А кем вы были до резинового теста? — допрашивала трость при общем молчании всех находившихся в передней.

— До резинового теста, — слегка заикаясь, отвечали калоши, — мы были спиртом.

— А кем вы были до спирта? Кем? — задала трость последний, решающий и убийственный вопрос высокомерным калошам.

Худ. И. КабаковХуд. И. Кабаков

Калоши сделали вид, что они напря­гают память и не могут вспомнить. Хотя та и другая отлично знали, кем они были до того, как стать спиртом.

— Тогда я напомню вам, — торжествую­ще объявила трость. — До того как стать спиртом, вы были картофелинами и росли на одном поле и, может быть, даже в одном гнезде с вашими родными сёстрами. Только вы росли не такими крупными и красивыми, как они, а мелкими, плохонькими плодами, которые обычно отправляют в переработку на спирт.

Трость умолкла. В передней стало очень тихо. Всем было неприятно, что эта история произошла в квартире, где жили очень хо­рошие люди, которые относились с уваже­нием к окружающим.

Мне больно рассказывать вам об этом, тем более что калоши не попросили извине­ния у своих родных сестёр.

Какие мелкие бывают на свете калоши. Фу!..

 

 

к содержанию