Ваш браузер устарел. Рекомендуем обновить его до последней версии.

 

КАК ПЕТУШОК ПОПАЛ НА КРЫШУ

(Э. Лабулэ)
Испанская сказка

 

Худ. В. КонашевичХуд. В. КонашевичЖила-была на птичьем дворе пре­красная чёрная курица. На го­лове она носила маленькую коро­ну, как испанская королева. А на ногах у неё были широкие шта­ны, как у турецкой султанши. По пятам за ней ходила дюжи­на цыплят — шесть курочек и шесть петушков.

Курочки были похожи на свою мать, а петушки — на отца, самого храброго и галантного петуха во всей Кастилии.

Мальчики уже немного умели кричать «ку-ку-ре- ку», а девочки премило кудахтали. Все они были очень умные и красивые цыплята.

Но был у курицы ещё один сынок — тринадца­тый. Вот уж этот нисколько не походил ни на отца, ни на мать. Сказать по правде, он ни на что не был по­хож, этот тринадцатый цыплёнок, — у него не хватало одной лапки, одного крыла и одного глаза.

2 — 1 = 1.

Цыплёнок скакал по двору на одной ноге, разма­хивая одним крылом и посматривая вокруг одним глазом. Но это не мешало ему кричать громче всех и выхватывать из материнского клюва зёрна и червяков вдвое быстрее, чем это делали все его двуглазые и двуногие сёстры и братья.

Казалось бы, уж если вы уродились на свет хро­мым, кривым и однокрылым, самое лучшее и разумное для вас — вести себя скромно. Но, должно быть, у этого тринадцатого цыплёнка не хватало не только ноги, но и ума в голове. Во всяком случае, он вёл себя задорнее и горделивей, чем все боевые петухи от Бургоса до Мадрида.

Он никому не желал уступать дорогу, никого не удостаивал своей дружбы, ни с кем не хотел делиться ни добычей, ни подачкой.

Целыми часами простаивал он над какой-нибудь канавкой, полной воды, или над лужей, которая нико­гда не просыхает подле колодца, и, слегка склонив го­лову набок, любовался своим отражением.

А так как, по обычаю всех петухов, он от восторга закрывал глаза, — вернее было бы сказать, один- единственный глаз, — то ему и казалось, что он самая прекрасная и важная птица на свете.

Если куры начинали громче обычного кудахтать на своём насесте, он говорил, что это они раскудахта­лись с досады на то, что он глядит на них только одним глазом.

Если кто-нибудь из братьев нечаянно толкал его или выхватывал у него из-под носа червяка, он кри­чал:

— Всё зависть! Всё ку-ку-ревность! — и сразу ки­дался в драку.

Всякое чужое «ку-ку-ре-ку» выводило его из себя. Но как он ни старался перекричать всех своих брать­ев — родных, двоюродных и троюродных, — это ему никак не удавалось: вокруг было слишком много пе­тухов, ещё более горластых, чем он.

И вот, в конце концов, он решил попросту поки­нуть этот жалкий птичий двор, где только и умеют, что кудахтать да дремать, сидя на насесте.

— Матушка, — сказал он. — Испания мне надо­ела! Я отправляюсь в Рим.

— Куда? Куда? — закричала в ужасе курица.

— В Рим! — сказал тринадцатый цыплёнок.— Мне хочется видеть римского папу. Да и ему, конеч­но, будет интересно поглядеть на меня.

— Что ты, мой мальчик, — сказала бедная кури­ца, — ведь это страшно далеко! Ты заблудишься.

— Пустяки! — ответил цыплёнок. — Все дороги ведут в Рим.

— Предположим, — сказала курица. — Но будь уверен, что задний двор, на котором ты родился, стоит любого двора, даже королевского. Нигде на свете ты не найдёшь такого уютного курятника, выбе­ленного чистейшей извёсткой, таких тенистых шелко­вичных деревьев, под ветвями которых можно укрыть­ся и от дождя и от зноя, такой огромной, такой вели­чественной, такой душистой кучи навоза!.. А сколько здесь червей! Ведь их и разыскивать не нужно — на­клони голову и клюнь! Наклони голову и клюнь! Я уж не говорю о том, что здесь ты окружён любящей род­нёй. Все петухи и куры вокруг — наши двоюродные и троюродные... И, кроме того, три великолепных сто­рожевых пса днём и ночью охраняют нас от лисицы. Не забывай этого, дитя моё!

— Ах, это-то мне и невыносимо!— сказал цып­лёнок и махнул своим единственным крылом. — Эти ищейки не дают нам шагу ступить. Собаки! А уж что касается родни, так будем откровенны, матушка: мои братцы и сестрицы только и умеют горланить да кудахтать, у всех моих двоюродных — куриные моз­ги, а троюродные ещё в скорлупе были настоящими болтунами. Нет, и не уговаривайте меня! Я ни за что не останусь в этой дыре. Я хочу видеть свет и хочу, чтобы свет увидел меня!

— Ты хочешь, чтобы свет увидел тебя? — спроси­ла курица грустно. — Но разве ты никогда не глядел­ся в лужицу, друг мой? Разве ты не знаешь, что у те­бя не хватает лапки, глаза и крыла? Ох, и тем, кто смотрит в оба, не так-то легко уберечься от всяких бед, а что будет с тобой, мой бедный одноглазый мальчик!

— Вы скоро это узнаете, — ответил тринадцатый цыплёнок и вытянул шею так гордо, как это умеют делать только кастильские петухи. —Да, я не похож на своих братьев, но я и вылупился из яйца для того, чтобы удивить свет и занять в нём высокое положение. Моё место не здесь, на этой навозной куче, среди глу­пой домашней птицы. Прощайте, матушка! В Рим! В Рим!

— Погоди же, погоди, дитя моё! — закричала ку­рица. — Дай мне обнять и благословить тебя!

— Вы слишком чувствительны, матушка, — отве­тил цыплёнок.— А впрочем, если это вам доставит удовольствие... — И он наклонил голову.

— Выслушай меня, сын мой, — сказала курица, приподнимая лапку. — Два-три совета — это всё, что я могу дать тебе на дорогу. Во-первых, избегай пова­ров и поварят — их легко узнать по белым колпакам, передникам и ножам, которые они носят сбоку, за по­ясом. У этих людей нет ни стыда, ни совести. Они на­стоящие разбойники. Им ничего не стоит зарезать вас среди бела дня и ощипать до последнего пёрышка... 

Во-вторых, будь услужлив, приветлив и учтив. Неда­ром говорят: «Кто меняет в дороге коня на осла — сам осёл; кто меняет услугу на услугу — мудрец». Я сама помню один случай...

— Извините меня, матушка, — перебил её цыплё­нок. — Всё это очень интересно, но мне, к сожалению, некогда, я должен спешить. Передайте моё нижайшее кукуреку батюшке и прочей родне.

И с этими словами он распустил хвост по ветру, добежал до полуоткрытой калитки, перескочил через порог, и не успела курица опомниться, как он уже скрылся из виду.

Смахнув слезу, она поплелась в тень старых шел­ковиц, чтобы поискать червей и немного забыться.

А в это время её тринадцатый сын уже мчался в полскока, в пол-лёта по полям, по лугам, по дорож­кам и тропинкам — прямо к оливковой роще, которую он приметил вдали.

Сначала путешествие его было очень приятно. Он скакал, летел, бежал, наслаждаясь утренней прохла­дой, останавливался, чтобы отдохнуть и подкрепить­ся несколькими зёрнышками, расклевать гусеницу или, как говорится, заморить червячка, а потом опять бежал, летел, скакал...

Но, когда солнце поднялось повыше и стало при­пекать не на шутку, ему сделалось жарко и сильно захотелось пить.

Так как у него не хватало правого глаза, то он по­смотрел налево, потом сделал пол-оборота, ещё раз посмотрел налево и закричал во всё горло:

— Река! Ку-ку-река! Ку-ку-река!

Но это была вовсе не река, а только маленький ручеёк, почти пересохший от зноя.

Наш путешественник сначала перемахнул через гряду гладких, словно отшлифованных камней, потом пересек полосу мягкого, мелкого песка и только тогда увидел наконец, что по самой середине песчаного ло­жа извивалась струйка воды, но такая угенькая, тоненькая, слабенькая, что достаточно было двух ли­стков, упавших с дерева, чтобы совсем остановить её течение.

Однако же не зря сказано: «Где быку и не напить­ся, там петуху — утопиться!» Для нашего странника и в этом ручейке было довольно воды. Он накло­нил к ручью свой гребешок и опустил в воду клюв, потом, по обычаю предков, закинул голову назад, ещё раз наклонился, ещё раз откинулся — и так до тех пор, пока не почувствовал в горле приятную свежесть.

И вот, когда он наклонился к воде в последний раз, она вдруг пролепетала еле слышным от слабо­сти голосом:

— О сеньор, по вкусу ли вам пришлось это питьё? Я бы рада была угостить вас получше, да нечем — это мои последние капли... Я сохну, умираю... Вы сами видите: два жалких листка стали для меня непро­ходимой преградой. Я не могу поднять их, чтобы унес­ти с собой, и не могу обогнуть их... Умоляю вас, будьте милосердны, отбросьте куда-нибудь в сторону эти два листа! Одним движением клюва вы можете вер­нуть меня к жизни и открыть передо мной дорогу. После первого же дождя я расплачусь с вами!

— Что? — сказал тринадцатый цыплёнок и рас­крыл свой единственный глаз так широко, как только мог. — Вы, кажется, изволите шутить, сеньора Вода? Уж не принимаете ли вы меня за чистильщика канав? Стоило ли покидать свои родовые поместья, чтобы прокладывать путь в свет не себе, а другим! Что же касается дождя, то я не охотник до него. Я хорошо помню, как после одного ливня кто-то назвал меня «мокрой курицей». Это меня-то! Курицей! Да ещё мокрой!.. Нет уж, справляйтесь сами как знаете. А я вам не слуга.

Тут он взмахнул крылом, оттолкнулся от земли шпорой и перелетел на другую сторону ручья...

— Ты ещё вспомнишь обо мне... — пробормотала Вода, но так тихо и невнятно, что он ничего не слы­хал, а может быть, не захотел услышать.

К тому времени, когда солнце поднялось на самую середину неба и колокол на церковной башне отсчи­тал целую дюжину гулких, полновесных ударов, три­надцатый цыплёнок (для краткости мы будем назы­вать его просто Тринадцатый) уже добрался до олив­ковой рощи. Он нашёл себе уютное местечко в тени, затянул глаз плёнкой и задремал. Ему снился очень приятный сон — будто он занял высокое, самое-самое высокое положение в свете. Это он вместо солнца плыл по небу, светил направо и налево, жёг и при­пекал кого следует, а солнышко, опустив свой золо­той гребешок и свернув лучистые крылья, дремало в роще олив. Да, это был очень, очень приятный сон!

Выспавшись всласть, Тринадцатый проснулся, подскочил на одном месте, крикнул «ку-ку-ре-ку» и отправился дальше.

Скоро он оставил позади оливковую рощу и вы­шел на укромную полянку, всю заросшую кустами диких роз.

— И кто только насажал здесь столько ко-ко-ко-лючек! — сказал он и от негодования закатил глаз под самый гребень. — Полюбуйтесь-ка на них! Как расфрантились, как раздушились! И смотреть про­тивно, и дышать нечем!.. Нет, надо удирать отсюда поскорее!

И он так сильно взмахнул крылом, что ветки во­круг него закачались, а в траве зашелестело. Он оста­новился и прислушался.

— Добрый сеньор, — шелестело в траве, — помо­ги мне! Я Ветер — тот самый, который в хорошие вре­мена вырывает с корнем оливковые деревья и сбра­сывает с домов крыши... Видишь, что сделал со мной полуденный зной, — я почти без чувств и лежу на са­мой земле...

— Ах, так это вы, принц-невидимка? — сказал Тринадцатый не кланяясь. — Вот уж не ожидал встретить ваше высочество так низко!.. Что ж это с вами случилось?

— И сам не знаю, — чуть дыша, прошептал Ве­тер.— Должно быть, я слишком долго играл с роза­ми и они вскружили мне голову...

— Так, — сказал Тринадцатый. — Чего же вы хотите от меня, ветреный принц?

— Ах, меньше малого! — зашелестел Ветер.— Приподними меня чуть-чуть над землёй и взмахни разок-другой своим крылом, чтобы я мог прийти в себя.

— Не понимаю, — сказал Тринадцатый. — Разве можно поднять то, чего не видишь? А я вас не вижу.

— И не надо, — ответил Ветер. — Вот рядом со мной лежит пушинка одуванчика. Подкинь её кверху и гони крылом. А уж я поднимусь вместе с ней. Чуть только я выберусь из этих зарослей, мои крылья сами собой развернутся, и у меня хватит сил долететь вон до тех белых облаков. Их гонят мои братья — это славный, весёлый народ, они поддержат меня до тех пор, пока я не получу наследства от моего деда Ура­гана. Ну, подними же меня скорей! Подними! Ты не пожалеешь об этой услуге...

Но Тринадцатый только отступил назад на полша­га и тряхнул гребешком.

— Сеньор, — сказал он,— ваше высочество! А по­мните вы, как однажды, всего каких-нибудь восемь дней тому назад, вы изволили залететь в наше по­местье и вволю позабавились, гоняя меня по всему двору и раздувая мой хвост, как будто это был не хвост, а парус! Все вокруг смеялись, даже самые желторотые цыплята, а вы — громче всех. Вам было очень смешно, не правда ли? Что ж, как видно, и на­смешники оказываются иногда в смешном положе­нии. Советую вам быть ниже травы, тише воды и, лё­жа здесь, под ногами у Муравьёв, поразмыслить на досуге о том, как дурно смеяться над теми, кто имеет в обществе гораздо больше веса, чем вы.

Сказав эту речь, Тринадцатый выгнул грудь коле­сом, напыжился, крикнул три раза «ку-ку-ре-ку» и побежал дальше.

На сжатом поле горкой лежали только что вы­рванные жнецами сорные травы. Лёгкий, чуть видный дымок выбивался из кучи стеблей и листьев. Трина­дцатый подошёл поближе, чтобы посмотреть, что тут происходит, и увидел маленький огонёк, который чер­вячком извивался среди зелёных, ещё сырых стеблей, но никак не мог разгореться.

— Ко мне, дружище! — зашипел Огонь. — Ско­рей, скорей помоги мне, а не то я сейчас угасну... И куда только запропастился мой двоюродный бра­тец — Ветер? Я совсем пропадаю без него. Окажи мне услугу — принеси хоть несколько сухих соломи­нок, чтобы я мог немного подкрепиться. Уж я не оста­нусь перед тобой в долгу!..

— Ку-ку-ре-ку, — сказал Тринадцатый. — Вы просите у меня всего несколько соломинок? Это, ко­нечно, немного. Но не скажете ли вы мне сначала, ва­ша светлость, кто зажарил мою покойную бабушку Брамапутру и мою тётку Пулярду?

И с этими словами он вскочил на кучу сорной тра­вы и так плотно придавил её к земле, что Огонь сра­зу перестал шипеть и последняя струйка дыма рас­таяла в воздухе.

А Тринадцатый взмахнул крылом и помчался дальше в пол-лёта, в полскока.

К вечеру он увидел перед собой городскую стену, черепичные крыши и высокую колокольню.

— Кук-ура! Ку-ку-Рим! Ку-ку-ре-ку!— закричал он и подпрыгнул так высоко, как только мог.

На самом деле это был вовсе не Рим, а просто ма­ленький кастильский городок, куда окрестные кресть­яне возили в базарные дни овощи, свежие яйца и мо­лодых откормленных кур со связанными ногами.

Но Тринадцатый ни у кого ничего не спрашивал, а потому мог думать, что ему было угодно. Он считал, что уже достиг своей цели и ему остаётся совсем не­много — только занять высокое положение в свете.

Как же это сделать? О, это совсем не трудно. На­до только, чтобы вас заметили.

А как сделать, чтобы вас заметили? Надо кричать как можно громче.

И вот Тринадцатый побежал на самую большую площадь в городе — это была площадь перед цер­ковью, — взлетел на паперть и принялся кричать что было сил: «Ку-ку-ре-ку! Ку-ку-ре-ку! Ку-ку-ре-ку-у-у!»

— Ты слышишь? — сказал своей жене церковный сторож,— Чей это петух заливается у нас на паперти?

— Ума не приложу... — сказала сторожиха.— У нас в городе и нет таких горластых петухов.

— Да и во всей Кастилии нет петуха, который бы кричал в такое неурочное время,— прибавил сторож и вышел посмотреть, кому это вздумалось тревожить добрых людей.

Он поймал буяна за хвост, перевернул вниз голо­вой и потащил к себе на кухню.

— Погляди-ка, жена, на это диво! — сказал он. — За всю свою жизнь не видел я такого удивительного петуха!

— Да разве это петух? — сказала сторожиха. — Это просто полпетушонка. А ведь туда же — кричит, как настоящая птица!

— Ну, что его разглядывать! — сказал сторож.— Давай-ка сюда кипятку, жена, да ошпарь его хоро­шенько, чтобы легче было ощипать. Мы люди бедные, нам на ужин и полпетуха довольно, — особенно если эта половина достаётся даром.

Сторожиха сняла с очага целый чугунок кипятку.

— Здравствуйте! Здравствуйте! — заклокотала Вода в чугунке. — Надеюсь, вы узнаёте меня, сеньор?

Ах, это была довольно-таки неприятная встреча!

— Помилуйте! Помилуйте, госпожа моя Вода! — закричал Тринадцатый. — Чистая, сладкая, прекрас­ная Вода!.. Вы лучше всех на свете — я так люблю вас, когда вы не кипятитесь! Сжальтесь надо мной, не обварите меня!

— А ты пожалел меня, когда я была слабее те­бя? — ответила Вода, вся бурля от гнева. — Ты даже не захотел ради меня нагнуться и клюнуть...

И она выплеснулась на него с такой яростью, что ни одной пушинки не осталось у него на теле.

Тогда сторож посадил беднягу на вертел и поднёс к огню.

— Господин мой Огонь! — закричал Тринадца­тый.— Отец Света! Брат Солнца! Соперник Брильян­та! Сжалься надо мной! Сдержи свою горячность, умерь свое пламя — не жарь меня!

— А ты пожалел меня, когда я был слабее тебя? — ответил Огонь и засверкал от злости. — Ты не захо­тел подать мне в беде даже соломинку!

И он до того распалился, что одним дуновением превратил Тринадцатого от головы до шпоры в уголь.

— Ах, чёртова птица! — сказал сторож, вертя перед глазами чёрного, как сажа, и твёрдого, как палка, петуха.— И когда только она успела сгореть так, словно её поджаривали на адском пламени? Да пропади она пропадом! Не стану же я есть на ужин головешку!

Он схватил Тринадцатого за ногу, размахнулся и выкинул на двор — прямо на кучу навоза.

Худ. В. КонашевичХуд. В. Конашевич— Ветер! Милый Ветер! — прошептал Тринадца­тый еле слышно. — Пожалей меня — мне так горячо... Подуй на меня! Взмахни надо мной своим крылом!..

— А ты пожалел меня, когда я был слабее тебя? — зашумел Ветер. — Пошевелил ради меня крылом? Ну, да уж ладно... Я, так и быть, подую на тебя, коли ты сам просишь. Да только я ведь теперь не прежний. Крылья у меня отросли. Я так на тебя ста­ну дуть, что ты у меня завертишься!

Ветер дохнул один разок, и Тринадцатый взлетел на верхушку колокольни — прямо на острую спицу. Дохнул другой раз, и петушок завертелся волчком.

Так он и вертится до сих пор. Куда ветер подует, туда и поворачивается однокрылый, одноногий пету­шок.

Все уже давно позабыли, что когда-то он скакал по земле и звался Тринадцатый. Теперь его просто зовут Ветряным петушком или Флюгером.

— Ничего, — скрипит флюгер, когда сильный ве­тер кружит его на спице, — ничего!.. Пусть я прошёл сквозь огонь и воду, пусть ветер занёс меня под са­мое небо и вертит, словно на вертеле, а всё-таки я до­бился своего: занял высокое положение в свете!

 

 

к содержанию