Ваш браузер устарел. Рекомендуем обновить его до последней версии.

 

РЕКА ЖИЗНИ. А.И. Куприн

(Н.Н. Жегалов)

 

А.И. КупринА.И. КупринЯркое, оптимистическое, привлекающее красками живой жизни творчество Александра Ивановича Куприна принадле­жит к тем своеобразным явлениям русского критического реализма, которые, будучи органически связаны с русской классикой XIX века, уже свидетельствовали о наступлении новой эпохи в истории русской и мировой литературы.

Первые признаки этой новой эпохи обозначились на рубеже XIX и XX столетий.

Именно русской литературе с ее древними, могучими тра­дициями гуманизма и народности суждено было стать кузни­цей, в которой были выкованы новые эстетические принципы. Именно с Россией связано начало новой эпохи в художест­венном развитии человечества — эпохи социалистического реализма и сложнейших, глубинных процессов обновления всей передовой литературы, происходящих под его влиянием, под влиянием борьбы рабочего класса и той духовной атмо­сферы, которую порождает эта борьба.

Возникновение новых литературных эпох, даже вдохнов­ляемых революционными движениями, никогда не происходит как молниеносный катаклизм. Искусство имеет свои законы. Наступление новой литературной эпохи — это широкое и по­степенное обновление, радикальная творческая трансформа­ция уже существующих или создание новых художественных направлений.

Начиная с «Повести временных лет» и «Слова о полку Игореве» русская литература всегда отличалась обостренной социально-нравственной чуткостью. Это ее свойство прояви­лось и в конце XIX века, когда жизнь выдвинула перед ней проблемы еще невиданной сложности.

Как известно, центр мирового революционного движения в 90-е годы переместился в Россию. Этот исторический факт и породившие его социальные обстоятельства не могли не иметь и определенных эстетических «последствий». Литера­тура должна была «освоить» новую действительность — но­вую не только по тем событиям и явлениям (забастовки на предприятиях, крестьянские «бунты», студенческие волнения), но и по тем трудноуловимым, еще неясным, порой мучитель­ным духовным процессам, которые происходили в сознании народных масс, в сознании интеллигенции.

На рубеже XIX и XX веков русская действительность с ее невиданными социальными противоречиями, с ее духов­ным брожением, с ее, как сказал Горький, «адовой сумато­хой» идей, настроений, событий требовала от литературы зоркости, особой исторической проницательности, особого гражданского мужества.

Дух этой драматической, переломной эпохи чувствуется во всей русской литературе начиная примерно с 80-х годов. Наиболее мощный и социально острый отклик,— если гово­рить о «догорьковской» русской литературе,— духовное бро­жение и стихийное недовольство народных масс нашли в творчестве позднего Толстого, выступившего против самых «священных» институтов старого мира — частной собственно­сти, казенной церкви, дворянско-буржуазной государственно­сти — и сделавшего одним из основных своих героев челове­ка, напряженно и мучительно ищущего правды-истины и правды-справедливости.

Черты грядущей новой эпохи — исторической и литера­турной — проявились в творческих исканиях Короленко, со­единившего реалистически-трезвое художественное исследова­ние народной жизни с романтическим началом, с возвышен­ной поэзией гражданского подвига и поэзией «огней», кото­рые во мраке ночи освещают путь людям, отдающим этому подвигу свою жизнь...

На рубеже двух веков высится фигура Антона Павловича Чехова. Его духовный мир волнует человека наших дней тонким психологизмом, особым, все еще как бы непостижи­мым, почти загадочным новаторством и благородством социально-эстетических идеалов, утверждаемых в высшей степени своеобразно,
«по-чеховски», то есть без применения средств открытой публицистики или проповеди.

Этот мастер сатирического и одновременно лирического воссоздания жизни, так остро ощущавший необходимость и неизбежность обновления мира, «подвел критический роализм к тому рубежу, за которым начинается новый мин его исторического развития как социалистического реализма».

Принципиально новым явлением в истории как реализ­ма, так и романтизма было творчество молодого Горького. В наиболее общей форме его литературную деятельность в 90-е годы и в первые годы XX столетия (до революции 1905 года) можно обозначить как движение к новому художествен­ному методу, выражающему эстетическое отношение к дейстшггельности, эстетическое мировоззрение революционного про­летариата.

У выдающегося критика-марксиста В. В. Воровского есть (относящаяся к 1910 году) глубокая и красочная характери­стика новых эстетических начал, привнесенных в литературу Горьким:

«Чтобы услышать слабый еще голос зарождавшейся но­вой жизни, надо было в те годы внутреннего обновления быть самому молодым душою. Для этой миссии надо было специ­ально родиться. И такой художник родился: это был — Мак­сим Горький. Он появился в момент начинавшейся великой ломки нашей общественности, став, таким образом, на грани цвух поколений: он протянул руку жизнеспособным элемен­там вчерашнего дня... и показал им перспективы занимавше­гося завтрашнего дня — радужные, яркие, быть может, пре­увеличенно яркие, перспективы. Ибо на его долю выпало быть вестником назревавшей бури». В другой статье Боров­ский писал, что произведения молодого Горького дышали «свежестью весны».

Высказывания Воровского помогают понять и весь лите­ратурный процесс в конце XIX— начале XX века.

Общая атмосфера кризиса старых социальных отношений, атмосфера ожидания небывалых исторических перемен, которая уже так остро чувствуется в творчестве Толстого, Коро­ленко, Чехова, наложила отпечаток и на литературную дзя тельность целой плеяды разнообразно талантливых молодых писателей — И.А. Бунина, А.И. Куприна, Н.Г. Гарина-Михайловского, Е.Н. Чирикова, А.С. Серафимовича, В.В. Ве­ресаева и др.
В начале 1900-х годов они уже объединяются вокруг прогрессивного организующего центра новейшей русской литературы — издательского товарищества «Знание», руководимого Горьким. О литературно-художественных сбор­никах, выпускавшихся этим издательством (в них печатались и произведения Куприна), Ленин в одном из писем к Горь­кому отозвался как о сборниках, стремившихся «концентри­ровать лучшие силы художественной литературы».

Литературная деятельность нового поколения прогрессив­ных художников слова, принадлежащих к направлению кри­тического реализма, — художников, очень непохожих друг на друга, проходивших в дальнейшем через весьма сложные и мучительные искания, заняла важное место в развитии рус­ского реализма и явилась существенным элементом новой литературной эпохи.

Одним из наиболее самобытных, духовно здоровых и та­лантливых писателей, объединившихся на заре нашего века вокруг Горького, был Куприн.

 

1

Прежде чем рассматривать в исторической последова­тельности основные этапы сложного и нелегкого пути этого оригинального мастера, попытаемся в самой общей, эскизной форме — так сказать, предварительно — обрисовать некоторые своеобразные особенности его творческой инди­видуальности, его эстетического отношения к действитель­ности.

Формировавшийся в духовной атмосфере «внутреннего обновления», о которой так ярко в связи с оценкой творчест­ва Горького сказано Воровским, Куприн не примкнул, однако, к революционно-пролетарскому художественному направле­нию. Критицизм Куприна по отношению к буржуазно-дворян­скому обществу не обрел глубины и остроты законченного, по­следовательного революционного мировоззрения; его социаль­ные мечты о разумном и справедливом обществе были абстрактны. Но взволнованное ожидание «занимавшегося завтрашнего дня», незримые духовные волны, исходившие от народной массы, поднимавшейся к сознательному историческому творчеству,— все это не могло не повлиять и на Куприна, художника социально чуткого и в высшей степени наблюдательного. Пожалуй, на него беспокойный дух новой историче­ской эпохи повлиял сильней, чем на кого-либо из молодых представителей критического реализма конца 1890-х годов, начала 1900-х.

«Весенняя свежесть», которая придавала такое мажорно-оптимистическое звучание произведениям Горького, была присуща и Куприну. Пусть мы не найдем в творчестве Купри­на горьковского исторического оптимизма, основанного на ясном (конечно, не сразу обретенном) представлении о пер­спективах развития общества, на понимании закономерностей исторического процесса, но Куприн многое — в значительной степени стихийно — вобрал в себя от «духоподъемного» вре­мени, от его накала, от его динамики. Он отбросил уныние и тоску, так сильно дававшие себя знать в литературе 80-х годов, и сумел противостоять пессимистическим внушениям западного и российского декаданса (мы не говорим об отдель­ных срывах писателя).

Страстная любовь к жизни, своего рода упоение ее кра­сотой, ее здоровыми и светлыми сторонами, страстный инте­рес к разнообразнейшим социально-психологическим типам, порождаемым русской действительностью, и острый крити­цизм писателя-демократа по отношению к социальному злу — вот что можно назвать пафосом, общим настроением творчества Куприна.

Есть у него колоритный рассказ со знаменательным, даже символическим названием «Река жизни» — рассказ, в кото­ром как-то особенно наглядно проявились подход Куприна к действительности, его приемы, его мироощущение.

Под пером художника менее талантливого, менее за­хваченного социальными проблемами, под пером какого- нибудь натуралиста фабула этого произведения, его жи­тейский «материал» послужили бы основой для карти­ны, может быть, небезынтересной, не лишенной занятного бытового колорита, но, в общем, незначительной, не заклю­чающей в себе серьезного, волнующего «подтекста» — соци­ального и философского.

Действие рассказа происходит в гостинице третьего раз­ряда. Вульгарная обстановка, вульгарная хозяйка гостиницы, её вульгарный сожитель. Неожиданный переполох, вызванный тем, что в одном из номеров покончил с собой неизвестный молодой человек. Такова сюжетная схема.

У Куприна эта схема чудесно оживает, наполняется вол­нующим содержанием. И хотя он не был философом, все в рассказе как бы подталкивает читателя к философским раздумьям над жизнью.

Причем автор отнюдь не игнорирует бытовую эмпирику. Напротив! Он чрезвычайно внимателен к ней. Он не забыл и о тюлевых грязных занавесках в гостинице «Сербия», и о ке­росиновом чаде, и о бесструнной гитаре, валяющейся в комна­те хозяйки; не забыл он мимоходом отметить и «чужую мет­ку» на носовом платке поручика Чижевича — возлюбленного хозяйки. Не укрылся от взора художника и какой-то госпо­дин, на миг высунувшийся из дверей номера,— господин в нижнем белье и почему-то в шляпе на голове. Нелишним для художника оказался и тот факт, что хозяйка гостиницы Анна Фридриховна пьет чай «с покупным малиновым варень­ем» — именно с «покупным», так как любительница веселой жизни Анна Фридриховна не склонна сама заниматься хозяй­ством. И масса других «реалий» повседневного бытия «участ­вует» в действии.

Да, они именно участвуют в действии. Они способствуют выявлению типического, способствуют раскрытию характе­ров. Конечно, к бытовым подробностям русская реалистиче­ская литература всегда была внимательна, но Куприн увлечен ею особенно страстно. «Земная» пестрота бытия — это его стихия.

Самое, однако, интересное в рассказе «Река жизни» — постепенное преображение бытовых зарисовок в картину социального бытия; постепенное возникновение все более остро ощущаемого, очень сложного, духовно-тонкого настрое­ния, не отрывающего нас от быта, но приподнимающего нас над ним, заставляющего взглянуть на быт с какой-то незри­мой высоты....

Любитель резких контрастов (черта, свидетельству­ющая о влиянии поэтики романтизма), Куприн «устраива­ет» неожиданную «встречу» тривиальной, мелкой, приглушен­ной жизни, далекой от больших страстей, от духовных иска­ний человечества, с подлинной трагедией. Носителем трагиче­ского начала выступает в рассказе студент-самоубийца. Из его предсмертного письма, в тексте которого многозначитель­ны каждая деталь, каждый психологический нюанс, читатель узнает, что молодой человек, воспитанный в атмосфере
80-х годов, в обстановке нищеты и унижения, пытался примкнуть к тем, кто объявил войну господствующему строю. Но с ужасом почувствовал, что не может преодолеть в себе психологию раба, не может вытравить в себе чувство страха перед грубой силой, перед тиранией, перед воинствующей, самодо- вольной пошлостью. И вот трагическое решение, решение безвольного, но искреннего и по-своему честного человека — уйти из жизни...

В свои последние минуты юноша воспринимает с обострен­ной впечатлительностью и бытовые детали и непостижимость того мрака, в который ему суждено погрузиться. Он невольно философствует о том, что в мире, наверное, ничто бесслед­но не исчезает, о том, что жизнь подобна таинственной реке, которая вбирает в себя бесчисленные ручейки отдельных существований. И эта великая Река «смоет рано или поздно, снесет все твердыни, оковавшие свободу духа. И где была раньше отмель пошлости — там сделается величайшая глуби­на героизма».

С этой надеждой студент и уходит из жизни.

А затем Анна Фридриховна и Чижевич, пьющие чай с «покупным малиновым вареньем», внезапно услыхали выстрел. И мы видим всю эту суматоху, перед нами мгно­венно обретает существование доселе неизвестный нам око­лоточный надзиратель — «высокий, тонкий молодой чело­век с белыми волосами, белыми ресницами и белыми уса­ми». И дальше как бы мгновенная зарисовка — труп несча­стного юноши, сопровождаемый бранью потревоженной Ан­ны Фридриховны, унесен, и вот Анна Фридриховна, Чиже­вич и околоточный надзиратель пьют водку и закусывают, а потом с таким же удовольствием танцуют под звуки, выле­тающие из музыкального ящика «Монопан».

И последний, мгновенный и беспощадный штрих, которым завершается рассказ,— упоминание о теле студента, лежащем под номером «14» в холодном подвале анатомического театра...

Так в симфонию быта врывается не только голос траге­дии, но и голос истории, ибо музыкальный ящик «Монопан» не в силах заглушить пророчество юноши-самоубийцы о том, что «Река жизни» сметет, смоет все пошлое и над миром за­сверкает героическое.

В рассказе этом сконцентрировались характернейшие осо­бенности творческой индивидуальности Куприна — жадное внимание писателя-реалиста к бытовому колориту, соединен­ное с какой-то стихийной философичностью, стремлением по­нять человека, понять сокровенный смысл повседневности,
про­тивопоставить пошлому серьезное и возвышенное, попы­таться разглядеть, предугадать и то, что придет на смену теперешнему...

В лице Куприна Река повседневной, реальной, «земной» жизни нашла одного из самых пылких, увлеченных своих по­клонников, одного из самых страстных своих «репортеров» и поэтов, жадного до новых впечатлений и стремящегося иссле­довать самые разнообразные сферы общества.

Именно Река подлинной жизни, казалось бы, однообраз­ной и вместе с тем таящей в себе драматические неожидан­ности, изумляющей порой своими причудами, нередко тяже­лой и страшной, но всегда интересной, порой забавной и все же чем-то радующей, что-то обещающей,— эта великая Река жизни катит и катит перед нами свои волны, когда мы заглядываем в пестрый мир, созданный выдающимся русским реалистом Куприным.

Художник помогает нам лучше понять Россию предок­тябрьских десятилетий. Вместе с тем он помогает нам острее ощутить радость бытия, поэзию повседневной жизни и неиз­бежность победы светлого начала над уродствами, порожден­ными общественным строем, основанным на эксплуатации че­ловека человеком.

 

2

Пестрота и разнообразие жизненного материала в произ­ведениях Куприна, их драматические сюжеты объясняются в огромной степени тем, что его собственная жизнь была весьма «остросюжетной». И весьма нелегкой. Думается, что когда в рецензии на повесть Киплинга «Смелые мореплавате­ли» Куприн писал о людях, прошедших «железную школу жизни, полной нужды, опасностей, огорчений и обид», он вспоминал и о том, что было испытано им самим.

Куприн родился 26 августа (7 сентября) 1870 года в горо­де Наровчате Пензенской губернии. Отец будущего писателя Иван Иванович Куприн — разночинец, занимал скромную должность секретаря мирового судьи; мать, Любовь Алек­сеевна, происходила из дворян, но весьма обедневших. Отец умер от холеры, когда мальчику не было еще и года. Вдова осталась без всяких средств и поселилась вместе с сыном в московском Вдовьем доме. Ее очень поддерживала почта о том, что Саша станет офицером, и когда ему исполнилось шесть лет, она определила его в Разумовский пансион, готовивший к поступлению в среднее военное учебное заве­дшие. В пансионе Саша Куприн находился около четырех лет. С 1880 года он стал учиться во 2-й Московской военной гимназии, позже реорганизованной в кадетский корпус.

Кошмарный пансион мистера Уэкфорда Сквирса, описан­ный в романе Диккенса «Жизнь и приключения Николаса Никльби», наверное, меркнет в сравнении с кадетским кор­пусом, в котором пришлось учиться будущему знаменитому русскому писателю. В корпусе царила палочная дисциплина; и я обстановка (обыски, шпионство надзирателей, издеватель­ство старших воспитанников над младшими) унижала чело­века, огрубляла и развращала его. Какой же внутренней стойкостью был наделен Саша Куприн, коль скоро он и в этом кошмаре сохранил то духовное здоровье, которое стало такой важной, такой обаятельной чертой его творчества!

В 1888 году, по окончании корпуса, Куприн поступает в 3-е Военное Александровское училище, готовившее пехот­ных офицеров. В августе 1890 года он оканчивает Александ­ровское училище, и его направляют на службу в 46-й пехот­ный Днепровский полк. Служба молодого офицера проходила в глухих уголках Подольской губернии.

Осенью 1894 года Куприн, выйдя в отставку, переезжает в Киев. К этому времени он уже был автором четырех опуб­ликованных произведений —«Последний дебют», «Впотьмах», «Лунной ночью» и «Дознание». С сентября 1894 года молодой писатель сотрудничает в газетах «Киевское слово», «Жизнь и искусство», а с февраля 1895 года — в газете «Киевля­нин».

Свои очерки молодой писатель объединил в книгу под названием «Киевские типы», которая вышла в свет в 1896 году. Еще более знаменателен в жизни Куприна 1897 год, год выхода в свет его первого сборника рассказов — «Ми­ниатюры».

Большой след в жизни и творчестве писателя оставила поездка по заводам и шахтам Донецкого бассейна, пред­принятая в 1896 году. Стремясь изучать жизнь основа­тельно, Куприн устроился на одном из заводов в должности заведующего учетом кузницы и столярной мастерской и проработал здесь несколько месяцев. Так был собран материал, не только для ряда очерков, но и для повести «Молох».

Жизнь Куприна во второй половине 90-х годов приобре­тает калейдоскопический характер. В 1896 году он органи­зует в Киеве атлетическое общество и с увлечением занима­ется спортом. В 1897 году он служит управляющим имением в Ровенском уезде. Затем его потянуло к зубопротезному де­лу, он прилежно изучает его и работает некоторое время зубным врачом. В 1899 году вступает в бродячую театральную труппу, в которой прослужил несколько месяцев.

В этом же году судьба привела Куприна в Ялту. Здесь про­изошло одно из самых значительных событий в его жизни: он встретился с Чеховым. Куприн посещал Ялту и поз­же — в 1900 и 1901 годах. Чехов познакомил его здесь с Н.Г. Гариным-Михайловским, С.Я. Елпатьевским, Н.Д. Те­лешовым, с издателем петербургского «Журнала для всех» В.С. Миролюбовым — хорошим знакомым Горького.

Миролюбов пригласил Куприна на должность секретаря журнала. Куприн согласился. Осенью 1901 года он переехал в Петербург.

Вскоре происходит другое важное событие в жизни Куприна — событие, о котором он в письме от 6 (19) декабря 1902 года сообщает Чехову: «...я познакомился с Горьким... в нем есть что-то аскетическое, суровое, проповедни­ческое».

В 1903 году горьковское издательство «Знание» выпус­кает первый том рассказов Куприна.

Важнейшая веха в творческой жизни Куприна — публи­кация в мае 1905 года знаменитой повести «Поединок» (сбор­ник «Знание», т. 6). Повесть эта и ряд произведений, которые за ней последовали — «Сны», «Механическое правосудие», «Свадьба», «Река жизни», «Гамбринус», «Убийца», «Бред», «Обида»,— были откликом писателя-демократа на события первой русской революции, выражением его мечты о свободе, выражением его страстной ненависти к угнетению, к циничной морали господствующих классов.

В период реакции, последовавшей за поражением первой русской революции, в некоторых произведениях Куприна проявились слабые стороны его мировоззрения — неясность фи­лософских и политических взглядов, склонность преувеличи­вать стихийные элементы человеческой психики, а также по­вышенный интерес к анекдоту, не всегда отмеченному хорошиим вкусом и тактом. Но в этот же период он создавал и такие произведения, которые были достойны его репутации наследника традиций русской классической литературы XIX века.

В годы первой мировой войны Куприн собирался поехать на фронт военным корреспондентом, но намерение это осталось неосуществленным, поэтому он и не создал ни одного произведения, посвященного непосредственному изображению во­енных событий.

Истинная сущность войны не была понята писателем. Но зато он хорошо понял, хорошо разглядел своим острым взглядом неутомимого исследователя будничной жизни граби­тельскую «деятельность» спекулянтов, взяточников, казно­крадов, наживающихся на всенародном горе (рассказ «Кан­талупы»).

В этот период Куприн начинает работать над романом «Юнкера».

Когда произошла Февральская революция, Куприн жил в Гатчине. Эту революцию он приветствовал. Но перспективы дальнейшего исторического развития России он представлял смутно и наивно. Пока революционная борьба «носила обще­демократический характер, Куприн был вместе с теми, кто расшатывал устои самодержавного строя, когда же обнаружи­лась тенденция перерастания буржуазно-демократической революции в пролетарскую, он испугался, начал апелллировать ко всему «общерусскому», стал высказывать неверие в твор­ческие силы пролетариата... Он всегда представлял себе рево­люцию делом героических одиночек, не понимая историче­ской роли масс, нередко приписывая им «стихийные» и «разрушительные» инстинкты».

После Великой Октябрьской социалистической революции Куприн печатает в буржуазных газетах, выходивших вплоть до середины 1918 года, статьи, полные сомнения в возмож­ности переустройства жизни на социалистических началах. Но постепенно в статьях начинают проявляться новые настрое­ния. Во второй половине 1918 года Куприн с уважением отзывается о деятельности руководителей большевистской партии и советского правительства. В одной из статей он на­зывает большевиков людьми «кристальной чистоты» и пишет, что «большевики, возглавляемые Лениным, проявили через Советы пламенную энергию». 

Эти объективные, честные высказывания о большевистской партии были одним из проявлений глубокого демократизма писателя, его искреннего желания разобраться в обстановке. Однако сомнения, колебания, страх перед историческим твор­чеством народных масс не покидали художника.

В судьбе людей недостаточно решительных, не имеющих глубоко продуманного мировоззрения, нередко приобретает слишком большое значение элемент случайности. Так было в те дни и с Куприным. В середине октября 1919 года Гат­чина была занята войсками Юденича. А в конце того же го­да, когда их разгромила Красная Армия, Куприн последовал за отступающими из Гатчины белогвардейскими частями. Он покинул родину! Сначала он поселился в Финляндии, а отту­да в середине 1920 года переехал во Францию.

Восемнадцать лет провел автор «Олеси» и «Поединка» на чужбине. Из его писем, из воспоминаний его дочери Ксении Александровны Куприной известно, сколько невзгод испытал он вдали от родины, как мучительно тосковал о ней. Но и в этих условиях находил он в себе силы для творчества, хотя с каждым годом все острей чувствовал, все глубже понимал, что жить полноценной жизнью и дышать полной грудью он может только в милой сердцу России.

31 мая 1937 года Куприн вернулся в Советский Союз, в город своей юности — Москву.

Однако здоровье писателя было подорвано в годы эмиг­рации. Врачи уже не могли спасти его. В ночь на 25 авгу­ста 1938 года Куприн скончался. Он был похоронен на «Литераторских мостках» Волкова кладбища в Ленинграде, недалеко от могилы Тургенева.

 

3

Жизнь всякого художника и его творчество неотделимы друг от друга. В сущности, если серьезно понимать призвание художника, его место в обществе, значение нравственного примера, который он подает народу, то можно сказать, что его произведения — одна из форм его духовной связи с наро­дом. И конечно — это главный результат и итог его жизни.

Жизнь и творчество Куприна как-то особенно тесно свя­заны друг с другом. В этом отношении Куприн напоминает Горького. Духовный мир Куприна — мир, в котором занимает важное, иногда первенствующее место автобиографический элемент. Сильнее всего Куприн, как и Горький, был тогда,когда писал о том, с чем непосредственно соприкоснулся, что видел собственными глазами, пережил собственной душой — и пережил не только как наблюдатель, но и как участник жизненных драм и комедий.

Пережитое, увиденное писателями по-разному трансформируется в их творчестве. Здесь могут наблюдаться самые разнообразные градации в эстетическом «освоении» материала: от беглых зарисовок, от мгновенного «портретирования» до широкого социально-психологического синтеза.

Куприн начинал с зарисовок, с того, что он — неутоми­мый и вечно любопытствующий «репортер» —наблюдал в го­роде Киеве.

Когда читаешь талантливую, до сих пор не утратившую обаяние занимательности книгу молодого Куприна «Киевские типы», невольно думаешь, что образцом для него были картины фламандских мастеров. Это не значит, что молодой писатель достиг того волшебства, которое свойственно выда­ющимся художникам этой школы, умевшим сквозь бытовые, как будто натуралистические детали каким-то чудом показывать мерцающий глубинный смысл своей национальной жиз­ни, ее колорит, ее тихое, спокойное, размеренное течение. Но к бытовой яркости фламандцев молодой писатель приближа­ется. Пожалуй, еще больше сходства между его очерками и забавными житейскими сценками талантливого русского художника Владимира Маковского, преисполненными юмора, но порой не лишенными и оттенка сатиры.

Несмотря на увлечение бытовым колоритом, Куприн уже на заре своей литературной деятельности проявляет се­бя как художник, склонный к социальному анализу. За­печатленные молодым писателем «киевские типы» при всей их специфической локально-бытовой окраске были, конеч­но, и типами всероссийскими, представителями определенной социальной среды.

Взять, например, очерк «Студент-драгун». Образ студен­та-«белоподкладочника» — это образ человека, уже в юности пораженного всеми недугами, всей пошлостью буржуазно-ме­щанской среды. Разновидности мещанской психологии не без сатирической едкости показаны и в очерках «Квартирная хо­зяйка», «Доктор», «Заяц». Очерк «Художник» направлен про­тив тогда еще только зарождавшегося российского декаданса. Нигилист и шарлатан нагло, претенциозно выступает здесь против классического искусства и выдает за импрессионизм «уморительные пейзажи», в которых весь божий мир предстает деформированным до полной неузнаваемости, так что по­сетитель выставки, на которой демонстрируются полотна мни­мого новатора, «долго стоит... в недоумении, пока не решит, что это, должно быть, одна из загадочных картин: «Куда де­лась собака колбасника?» или «Где здесь Наполеон?».

Галерея исковерканных жизнью людей, которые печаль­ной вереницей пройдут в позднейших произведениях Куприна, в сборнике «Киевские типы» как бы предваряется образами людей социального «дна» (в очерках «Вор», «Босяк», «Лже­свидетель» и др.). В отличие от Горького Куприн не углуб­ляется в психологию отщепенцев — для него они просто любопытный и живописный человеческий материал. Позже, наверное, не без влияния Горького,— Куприн к такому «ма­териалу» подошел более глубоко.

Живописно-бытовая экзотика не могла в течение длитель­ного времени удовлетворять Куприна. Он чувствовал себя призванным для более глубокого и разностороннего художе­ственного исследования социальной действительности. Темати­ческий и идейный диапазон его творчества расширялся стремительно.

Куприн был одним из первых русских литераторов, заин­тересовавшихся жизнью рабочих. Наблюдал он не только со стороны. Поэтому так богаты живописными, точными деталя­ми очерки «Рельсопрокатный завод» и «Юзовский завод», рассказ «В недрах земли».

Но Куприн, как и ранний Серафимович, не разглядел в рабочей массе новую движущую силу истории. Не разгля­дел ни в 90-е годы, ни (в отличие от Серафимовича) позже. Однако кошмар подневольного труда был Куприным показан реалистически-достоверно, показан так, что мы чувствуем и глубокую душевную боль самого автора.

Куприну-художнику свойственно стремление выявить светлые начала народной души. Герой рассказа «В недрах земли» — шахтер Васька Ломакин спасает жизнь другого шахтера. Спаситель и спасенный на всю жизнь связаны «крепкими и нежными узами».

В эти же годы Куприн начинает разработку одной из основных тем своего творчества — тему армейской среды, столь хорошо знакомой писателю. Именно с «армейской» те­мой связано едва ли не первое в полном смысле реалистиче­ское произведение Куприна — рассказ «Дознание». Здесь уже выступает тип человека, всегда интересовавший художника,— тип человека, страдающего при виде несправедливости и уродства мира сего, но духовно неприкаянного, лишенного волевых качеств и явно не приспособленного для серьезной и последовательной борьбы против социального зла.

Почему Куприн так сосредоточился на художественном исследовании души именно такой личности? Видимо, потому, что «лишний человек», изображенный русской литературой XIX века, продолжал существовать и в новую историческую эпоху. Разумеется, он тоже претерпевал известную эволю­цию — и вот эти новейшие его разновидности интересовали Куприна как психолога и исследователя социальной жизни. Душевный мир таких людей с их обостренной впечатлитель­ностью был для Куприна интересен и как своеобразная приз­ма, через которую можно показать царящее в мире зло. Сказалось и то, что сам Куприн, хотя он, в отличие от своих неприкаянных, не нашедших себя героев, твердо, широко и ярко определился — определился как человек искусства и как человек большого таланта, все-таки не отличался силь­ной волей и идейной последовательностью.

Так или иначе, заблудившийся на путях земных правдо­искатель будет, начиная с рассказа «Дознание» (1894), всегда «сопровождать» Куприна. И этот же рассказ свидетельствует о том, какой большой социальный и нравственно-психологи­ческий эффект умел извлекать талантливый художник из драматической коллизии, которую можно обозначить так: гуманный правдоискатель и «страшный мир» (выражение Блока).

Герой рассказа «Дознание», молодой офицер Козловский, вынужден производить дознание о краже рядовым Мухаметом Байгузиным пары голенищ и тридцати семи копеек у солдата Венедикта Есипаки. Забитый, измученный бессмысленной казарменной дисциплиной, тщедушный татарин и сам плохо понимает, что он сделал. В тонком раскрытии неожиданной внутренней, душевной связи между гуманным офицером и обреченным на страшное, унизительное наказание, замордо­ванным солдатиком — пафос рассказа.

Рассказ силен изображением типов, характерных для царской казармы (хитрый, самодовольный и грубый фельд­фебель Остапчук; не менее грубые и дикие, при внешнем лоске, офицеры, из коих один утверждает, что татарина плохо высекли, ибо розги не были вымочены предварительно в уксусе).

«Армейские» рассказы Куприна замечательны не только обличительным духом, но и глубокой верой писателя в русско­го солдата. Эта вера придает одухотворенность таким расска­зам, как «Прапорщик армейский», «Ночлег», «Ночная смена». Неунывающий, наделенный грубоватым, но здоровым юмором, умный, наблюдательный, порой склонный к самобытному философствованию, нередко талантливый — вот общее впечат­ление, производимое купринским солдатом.

Своего рода идейно-эстетическим итогом творческих иска­ний молодого Куприна была повесть «Молох» (1896), принес­шая ему известность.

В процессе творчества каждому серьезному художнику важно найти для произведения некий организующий централь­ный мотив; очень важно найти некую эмоциональную доми­нанту, которая определяла бы настрой, колорит произведения. Куприн выполнил здесь эту задачу блистательно. Он извлек из глубины тысячелетий мотив языческих жертвоприноше­ний — человеческих жертвоприношений свирепому и безжалостно-тупому финикийскому божеству Молоху. И вся повесть, от названия, найденного на редкость удачно, до последних строк, развертывается как повесть о жизни, находящейся в печальной и позорной зависимости от нового Молоха — Молоха капиталистической наживы.

Образ Молоха возник в творчестве Куприна не просто как причудливое заимствование из восточной мифологии. Этот образ возник как символическое обобщение тех жгучих и страшных наблюдений, которые были сделаны Куприным на капиталистических предприятиях. Этот образ возник как первый итог всего жизненного опыта молодого писателя, изучавшего российскую действительность и в больших городах и в провинции.

Повесть «Молох» — это повесть о том, что не только ви­дел, но и о том, что выстрадал художник. Он многое от своей души «отдал» герою повести — инженеру Боброву.

Главное в Боброве — любовь, достаточно абстрактная, к правде и острое чувство стыда перед народной массой, которой он не в силах помочь. Благородный, но весь­ма наивный мечтатель, он не видит в рабочих потенциаль­ных борцов. Он видит в них только страдающего меньшого брата.

При всей наивности и абстрактности взглядов купринского героя он замечателен тем, что в душе его созрело непри­миримое отношение к насилию и к тем красивым фразам, которыми господствующие классы это насилие прикрывают. уржуазная мораль для него неприемлема. Она внушает ему тоску и отвращение.

Поставив в центр действия повести человека гуманного, доброго, впечатлительного, размышляющего над жизнью, сделав его как бы своим вторым «я», писатель сумел нари­совать довольно широкую картину неблагополучного, порабо­щенного и изуродованного буржуазным Молохом общества, в котором назревают какие-то перемены, еще неясные и для действующих лиц и для самого автора.

Одна из характерных и весьма привлекательных осо­бенностей творчества Куприна — постоянное стремление ху­дожника увидеть во мраке жизни огоньки, искорки вечных нравственных ценностей. Но Куприн не просто любуется этими огоньками, он не стоит перед ними в молитвенном созерцании — он противопоставляет их миру «лавочни­ков» (так Герцен и вслед за ним Горький называли буржуа­зию).

Одной из величайших социально-нравственных ценностей была для Куприна любовь. Тема любви вошла и в общий комплекс социальных тем, поставленных в его ранних произ­ведениях.

В повести «Молох» любовь выступает как счастье, недо­стижимое среди людей, подвластных буржуазной морали. Девушка, которую любит Бобров, внешне красива, но душа ее уже изъедена мещанскими понятиями, мещанской готовностью принести все святое в жертву материальному благополучию. О губительном воздействии «страшного мира» на отношения между полами Куприн мучительно размышлял и в даль­нейшем.

Однако и в 90-е годы и позже тема любви разрабатыва­лась Куприным не только в плане разоблачения буржуазного общества, его губительного воздействия на мораль. Эта вечная тема была для него надеждой и радостью, прибежищем, спа­сением от господствующего цинизма. Она не могла не увлечь художника, верящего в силу и красоту человека, в его нравственный потенциал. И какие сильные, поэтические аккор­ды были взяты Куприным в работе над этой темой уже на заре его литературной деятельности! Поистине Куприн — певец любви.

В 1894 году был опубликован его рассказ «На разъезде». Ситуация, которая открывается перед читателем в начале рассказа, как будто не предвещает ничего возвышенного. Поезд, купе, супружеская пара — пожилой, скучный чиновник и его молоденькая, хорошенькая жена; случайно очутившийся с ними молодой художник; он заинтересовался женой чинов­ника, она заинтересовалась им.

История случайного «романа» и супружеской измены?

Нет, мастерство Куприна (пусть еще не такое отточенное, как впоследствии, но уже несомненное) и, главное, то здоро­вое нравственное начало, которое составляет привлекательную черту купринского творчества, помогли ему от тривиальной завязки подняться к большой и серьезной теме.

Он показывает, как случайная встреча становится встре­чей, озаряющей жизнь двух людей — людей хороших, с живой и честной душой. Уже в этом раннем рассказе Куприн про­демонстрировал свое умение замечать, отбирать такие бы­товые и психологические детали, которые дают возможность даже в маленьком по размерам произведении сказать очень многое.

Есть что-то детски-наивное, простодушное в женщине, ко­торую встретил художник Шахов, да и в нем самом эти чер­ты проступают достаточно сильно. Но есть в них, в этих двух молодых существах, и тонкая интуиция, которая помогла им стремительно понять и оценить друг друга.

Психологической достоверности рассказа способствуют печальные воспоминания молодой женщины о том, как родст­венники заставили ее выйти замуж за богатого надворного советника Яворского. Четыре года совместной жизни с тупым и вульгарным человеком, затаенная мечта о счастье, огром­ный запас нерастраченных душевных сил... И вот перед ней молодой художник, искренно преданный своему искусству, человек с тонкой душевной организацией.

Чудесно передан Куприным светлый порыв двух людей, понявших вдруг, что судьба им послала то, о чем они, быть может, и мечтать не смели. Все нити сюжета, все детали, вся духовная атмосфера рассказа подготовили драматиче­ский и мажорный финал — финал творчески-дерзкий, но «пра­вильный», психологически достоверный, логически оправ­данный.

« — Второй звонок! Бирзула — Жмеринка! Поезд стоит на втором пути-и! — закричал в зале первого класса протяжный голос.

Внезапно дерзкая мысль осенила Шахова.

— Любовь Ивановна! Люба! — сказал он, задыхаясь.— Садимся сейчас на этот поезд и обратно. Ради бога, милая. Ведь целая жизнь счастья. Люба!

Несколько секунд она молчала, низко опустив голову. Но вдруг подняла на него глаза и ответила:

— Я согласна».

Рассказ молодого Куприна «На разъезде» появился лет за пять до опубликования классического рассказа Чехова «Дама с собачкой», в котором изображена история возникно­вения большого, всепоглощающего чувства — история, начи­навшаяся по всем внешним признакам тривиально. Нельзя не отдать должное Куприну, который до Чехова и еще на за­ре своей литературной деятельности сумел тонко и смело раскрыть такого рода психологическую коллизию.

Среди произведений раннего Куприна, посвященных теме любви, самым значительным является повесть «Олеся».

Уже в самом имени героини есть что-то поэтическое. И вся повесть развертывается как романтическая поэма, отнюдь не уводящая, однако, от реалистически-суровой темы «страшного мира». Царству Молоха, где красота становится жертвой корыстолюбия и социального неравенства, противо­поставлен в повести «Олеся» мир естественных человеческих отношений, мир лесной сказки, нарисованный с достовер­ностью и точностью деталей, присущих реалистическому искусству.

Образ лесной девушки Олеси — воплощение большого, чистого и благородного чувства. Олеся — натура цельная, серьезная, глубокая, в Олесе так много искренности и непо­средственности, не говоря уже об ее девичьем обаянии, что даже герой повести — довольно обычный купринский герой с несколько аморфным характером — под влиянием этой зага­дочной лесной девушки поднимается, пусть на время, до какого-то просветленного душевного состояния и, кажется, почти готов переродиться, то есть стать благородно-простым и цельным человеком...

В повести отразился возрастающий интерес писателя к жизни народа. Об этом же свидетельствовали рассказ «Лес­ная глушь», в котором большое внимание художник уделил образам крестьян, образам реалистическим, несколько напо­минающим по живописному и портретному мастерству «Записки охотника» Тургенева (особенно рассказ «Хорь и Калиныч»). В «Лесной глуши» Куприн со свойственной ему обо­стренной чуткостью ко всему первозданному, наивному и сти­хийному воссоздает мироощущение полееских крестьян, их полуязыческие верования, их неразрывную связь с при­родой.

В рассказе есть сюжетно-тематическая линия, которую можно было бы назвать фольклорной. Это — «байки», которые рассказывает навеки очарованный лесом крестьянин Талимон. Сказки его иногда грубоваты, но в грубоватости этой нет пошлости. Зато в них много живописного и остроумного. Куприн отлично знал образную народную речь и сумел вос­создать ее свежесть, красочность и здоровый юмор.

Нельзя не упомянуть и о том настроении, которое вызы­вают в душе рассказчика «байки» Талимона, а также и вся лесная колдовская обстановка.

«Я лег на спину и долго глядел на темное, спокойное, без­облачное небо,— до того долго, что минутами мне казалось, будто я гляжу в глубокую пропасть, и тогда у меня начинала слабо, но приятно кружиться голова. А в душу мою сходил какой-то томный, согревающий мир. Кто-то стирал с нее вла­стной рукой всю горечь прошедших неудач, мелкую и озлоб­ленную суету городских интересов, мучительный позор оби­женного самолюбия, никогда не засыпающую заботу о насущ­ном хлебе. И вся жизнь, со всеми ее мудреными задачами, вдруг ясно и просто сосредоточилась для меня на этом песча­ном бугре около костра, в обществе этих трех человек, неслож­ных, наивных и понятных, почти как сама природа».

Это настроение рассказчика было и настроением Купри­на. В мире природы, среди простых людей он находил ду­шевный отдых от суеты капиталистического города с его рез­кими социальными контрастами. Куприн не был антиурбани­стом. Ненасытная «репортерская» любознательность писателя находила для себя обильную пищу и в городах. Но стремле­ние к миру естественности и первозданной тишины никогда не покидало Куприна. Природа возвращала ему здоровье физическое и духовное. В то же время Куприн не закрывал глаза на то дикое, мрачное, что веками накапливалось в на­роде,— об этом сказано и в «Олесе», и в «Лесной глуши», и в ряде других произведений художника-реалиста.

Нередко Куприн, не теряя своей блистательной способно­сти к воссозданию конкретного, бытового, зримого и даже именно благодаря этой своей способности, поднимается до символики, передающей самый дух тех или иных явлений, особенностей русской жизни.

Таков, например, один из лучших рассказов Куприна, «Болото». Общее настроение и эмоцио­нальный колорит рассказа — тяжелые, мрачные, похожие на тот болотный туман, в котором происходит действие рассказа. В этом почти бессюжетном произведении показано существование, вернее, медленное умирание крестьянской семьи в лесной сторожке. Все художественные средства рассказа таковы, что возникает ощущение какого-то гибельного кошмара. И самый образ лесного, темного, зловещего болота приобре­тает расширенный смысл, создает впечатление какой-то ненормальной, болотной жизни, тлеющей в угрюмых захолу­стьях огромной страны...

Но главным, пожалуй, оставались для Куприна напря­женные поиски положительного начала в человеке. Здоро­вый демократизм никогда или почти никогда не покидал Куп­рина. Социальной остроте его произведений способствова­ли воздействие предреволюционного подъема и общение с Горьким.

Поиски положительного начала своеобразно проявились в рассказах Куприна о людях искусства, порождаемых народ­ной массой,— о людях, которые никогда не читали книг по эстетике да, может быть, и грамотой не владели, но хранили в душе искорку вдохновенного творчества.

Таков злополучный бедняк Герш Цирельман в рассказе «Трус» (1903). Рассказ этот состоит как бы из двух этюдов. Первый этюд можно было бы озаглавить «Цирельман-артист», а второй — «Цирельман-контрабандист». Мастер ос­тросюжетного, крепко сколоченного, композиционно и психо­логически хорошо продуманного повествования, Куприн на этот раз допустил просчет. Этюд о Цирельмане-контрабандисте, человеке жалком и трусливом, сам по себе яркий, плохо гармонирует с этюдом о Цирельмане-артисте, человеке вдохно­венном и талантливом.

Изображение Цирельмана-артиста можно отнести к самым замечательным страницам Куприна. Действие происходит в грязной корчме. Краски положены густые, яркие, разнооб­разные, с неуловимыми переходами от света к тени. Есть что-то рембрандтовское в этом колорите. И не только в коло­рите, но и в изображаемых страстях, в их накале, в резком контрасте между обстановкой жалкой корчмы и патетикой пьесы, разыгрываемой бродячими актерами.

Старик Цирельман, местечковый еврей, забитый и нищий, с невероятной творческой дерзостью берется за воссоздание трагического, навеянного библией сюжета. И так велика поэтическая страсть в груди этого нищего старика, такова дарованная ему судьбой сила преображения, так властен и над ним самим и над окружающими охвативший его экстаз, что уже никто не видит в нем всем известного, привычного, примелькавшегося бедняка Цирельмана,— все видят в нем библейского старца, который знойными днями и холодными ночами шел к своему сыну, прекрасному первенцу, веря, что его «сердце нежнее, чем цветок яблони».

Сын не принял отца. И потрясенный старик — здесь вер­шина актерского мастерства Герша Цирельмана — мечет громы на голову недостойного сына, поднимаясь до библей­ского пафоса: «...запомни навсегда мои последние слова: в тот день, когда твой сын прогонит тебя от порога, ты вспомнишь о своем отце и заплачешь о нем...»

Это последний аккорд трагедии. Он прозвучал, и стало тихо в жалкой корчме, и собравшиеся как бы забыли о том, где они находятся. В глазах у людей блестит «искренний, еще не успевший простыть, признательный восторг».

Тема искусства своеобразно затронута и в прелестном рассказе «Белый пудель» (1904). Это — одно из тех произведе­ний Куприна, в которых сильно выражены романтические тенденции его индивидуального творческого метода и его склонность к остросюжетным жанрам.

Юный гимнаст Сережа с «наивной душой», очарованной «живой цветущей прелестью» крымской природы, дружба мечтательного мальчика со старым шарманщиком и с пуде­лем, который всем своим собачьим сердцем привязался к ним обоим... Волнующая, романтически-живописная ночная сце­на: темные кипарисы, фосфорические пятна лунного света на резьбе ворот, неведомая бессонная птица, покорно сторо­жащая в тишине «какую-то печальную тайну»... А потом стремительное бегство мальчика и собаки... Все это создает романтический колорит повести.

Люди, посвятившие себя старинному и благородному цирковому искусству, и природа со всей ее красотой в расска­зе «Белый пудель» как бы неотделимы друг от друга.

Но есть в этом произведении и социально-обличительное начало. Оно проявилось в насмешливо-едком, даже несколько гротескном изображении скучающих «хозяев жизни» со всей их пошлостью и меркантилизмом. Рассказ построен на резком контрасте, также характерном для автора «Олеси»: на конт­расте между миром цивилизованных обывателей и миром людей простых, сердечных, близких к природе.

Куприн прославил в этом драматическом рассказе не только творческий огонек, который со времен древнерусских скоморохов никакие темные силы не могли загасить в народе, но и дух взаимной поддержки, которым так сильны старик шарманщик и юный гимнаст, и чувство собственного достоин­ства, присущее обоим странствующим артистам.

Мечта о Прекрасном, поиски элементов Прекрасного и реальной жизни, сострадание к униженному человеку, рез­кий, хотя и не подкрепляемый отчетливой социальной и поли­тической программой критицизм по отношению к буржуазной пошлости — так в нескольких словах можно определить общий характер идейно-творческих исканий Куприна в годы, предшествующие первой русской революции.

 

4

Революция 1905 года придала русской литературе как бы ускоренный темп развития. Социальные противоречия были обнажены до предела, борьба идей также проявлялась в осо­бенно резкой и отчетливой форме. В этих условиях каждый писатель должен был ясно и незамедлительно определить н выразить свою жизненную позицию.

Демократически настроенные писатели в эти дни воспе­вают пробудившегося к историческому творчеству простого человека, предпринимают более смелую, чем когда-либо, атаку против унаследованной от времен крепостничества социальной иерархии.

Идейно-эстетическое влияние Горького на прогрессивных писателей России становится в 1905—1907 годах особенно ощутимым. Оно заметно в таких значительных произведениях новейшей русской литературы, как «На войне» Вересаева, «Полевой суд» и «Лес разгорался» Скитальца, «В октябре» Кипена, «Страна отцов» Гусева-Оренбургского, «Мужики» Чирикова. Но, пожалуй, особенно выразительно горьковский дух широкого и смелого социального критицизма проявился в повести Куприна «Поединок», напечатанной в 1905 году, в шестом сборнике издательства «Знание». Идейная близость к автору «Песни о Буревестнике» выражена и в посвящении ему повести «с чувством искренней дружбы и глубокого уваже­ния» и в широко известном письме к нему Куприна, объяс­нявшего все «смелое и буйное» в «Поединке» влиянием Горь­кого

Многое в этом произведении — главным образом приемы психологического анализа, острая постановка нравственных проблем, внимание к духовным исканиям человека — говорит и о живой связи Куприна с традициями русской классики XIX века, прежде всего с традициями Толстого и Чехова, о самостоятельном, творческом усвоении этих тра­диций.

Действие повести, в которой нетрудно заметить мотивы первых «армейских» рассказов Куприна, происходит в конце 90-х годов XIX века, но события рассматриваются глазами художника, которого русско-японская война и первая русская революция заставили глубже задуматься над судьбой родины, острей и смелей решать проблемы, волновавшие его в ранний период творчества.

Повесть эту можно было бы назвать «История одного юно­ши». Ведь герою «Поединка», подпоручику Ромашову, всего лишь двадцать лет! И повесть представляет собой историю становления, формирования его личности, историю, оборвав­шуюся внезапно и трагически.

Выше была уже отмечена склонность Куприна ставить в центр внимания личность интенсивно размышляющую, впе­чатлительную, но не блистающую силой духа, не обладающую ясной «философией жизни».

Эти свойства как бы сконцентрированы в герое «Поедин­ка». Но среди «лишних людей» Куприна подпоручик Рома­шов едва ли не самый «беспокойный», едва ли не самый растревоженный, смятенный и вместе с тем наиболее способ­ный к просветлению души, к нравственному и идейному росту и самоусовершенствованию.

Юный, еще совсем неопытный офицер (лишь год назад он окончил юнкерское училище), одинокий, лишенный мораль­ной поддержки, Ромашов не без труда, не без внутренних колебаний и сомнений преодолевает в себе предрассудки и ре­акционные понятия офицерской касты.

В начале повести подпоручик Ромашов в мечтаниях сво­их еще может представить себя во главе роты, спешно затре­бованной для подавления возмутившихся рабочих большого сталелитейного завода. Воображение его разыгралось: «Сто выстрелов сливаются в один... Рев ужаса. Десятки мертвых и раненых валятся в кучу... Остальные бегут в беспорядке, некоторые становятся на колени, умоляя о пощаде. Бунт усмирен. Ромашова ждет впереди благодарность начальства и награда за примерное мужество». Но такие «грезы» вскоре оставляют Ромашова. Его природная совестливость и доброта, его социальная чуткость оказались сильнее антинародных понятий, которые старался привить ему реакционный режим. Чудак Назанский не ошибался, когда сказал, что в Ромашове есть какой-то внутренний свет».

С каждым днем молоденький подпоручик убеждается в том, что не только в армии, но и во всем государстве царит неблагополучие, царит несправедливость по отношению к народной массе.

Духовные искания и блуждания подпоручика Ромашова приводят к тому, что он выносит приговор общественному строю, основанному на угнетении человека человеком. Ощу­щая в себе «новую внутреннюю жизнь», начиная преодолевать п свою обломовскую косность, герой повести все решительней противопоставляет себя высокомерному и грубому офицерству. Полее того, стихийный демократизм толкает его на путь сближения с солдатами.

Этот процесс «воскресения» человеческой души был оборван провокационным вмешательством офицерской касты, подлостью и эгоизмом мещан: подпоручик Ромашов гибнет. Но он гибнет, не сломленный духовно. И это вносит в «Пое­динок» особое настроение, характерное для передовой русской литературы начала XX века — настроение жизнеутверждаю­щее и боевое.

С беспощадной реалистической достоверностью дан в про­изведении паноптикум царских офицеров, с которыми стол­кнулся несчастный подпоручик Ромашов. Образ каждого из них мастерски индивидуализирован. Но всех этих слуг само­державия отличают две общие черты: оторванность от народ­ной почвы и нравственная опустошенность.

Солдатская масса изображена суммарно. Создан как бы коллективный портрет ее — портрет тоже по-своему яркий, отражающий не только забитость солдата царской армии, но и его выносливость, бодрость, крепкий простонародный юмор.

Куприн сумел показать огромные возможности русского солдата, приглушенные нелепой муштрой и, главное, тем, что ему глубоко чужды и непонятны цели, для которых его гото­вит царский строй.

Художественная логика «Поединка» красноречиво гово­рила о том, что в армии, призванной служить прогнившему строю, даже личность с хорошими задатками болезненно де­формируется — или гибнет!

Об этом свидетельствовала не только судьба подпоручика Ромашова, но и судьба другого офицера — Назанского, челове­ка способного и начитанного, но безумно уставшего от окру­жающей бессмыслицы и ищущего забвения в пьяном экстазе и в каком-то лихорадочном, бредовом философствовании, в ко­тором справедливая (хотя и сумбурная) критика обществен­ного и государственного уклада соединяется с пропо­ведью крайнего индивидуализма, навеянного Штирнером и Ницше.

Назанский явно безнадежен. Он изолировал себя от обще­ства, он все больше погружается в хмельную нирвану, и, ви­димо, его ждет или белая горячка, или психиатрическая лечеб­ница. А может быть, он уйдет в босяки, жизнь которых ему кажется заманчивой.

В «Поединке» Куприн выступает как первоклассный мастер слова, умеющий постигать диалектику души и мыс­ли, рисовать типичные характеры в типичных обстоятель­ствах.

Эмоциональному воздействию повести чрезвычайно способ­ствует тонко разработанный Куприным, проходящий через все произведение мотив дисгармонии между вечно прекрасной, мудрой природой и человеком, изуродованным социальными обстоятельствами. Как-то незаметно, без нажима, лаконично, изящно умеет Куприн сделать природу влиятельным «персо­нажем» повести, то набросав картину вечерней зари, то упо­мянув о весенних ароматах — «пахло чем-то весенним, креп­ким, счастливым, чем-то бессознательно и весело раздражаю­щим» — или о тополях, «с прелестной четкостью видных в по­лумраке», или о «преувеличенно ярких и точно теплых звез­дах» и о «тайнах творческой жизни», которая «чуялась» в ноч­ном весеннем воздухе.

Своего героя Куприн наделил острым восприятием не только жизни людей, но и жизни природы. Достаточно отметить один штрих: весенняя ночь вызывает в душе одино­кого подпоручика «ревнивую грусть по его прежним детским, таким ярким и невозвратимым веснам», «тихую беззлобную зависть к своему чистому нежному прошлому».

Контраст между жизнью природы и жизнью людей, ощу­щаемый на многих страницах «Поединка» и всегда волну­ющий подпоручика Ромашова, усиливает не только трагиче­ское звучание повести, но и проникающий ее дух социального критицизма.

Историческая обстановка тех дней, когда появился «Пое­динок», способствовала общественно-политическому резонансу повести. Правдивое изображение царской армии с ее бессмыс­ленной палочной дисциплиной, малокультурным, деградирую­щим офицерством, оторванным от народной почвы, помогло многим русским людям понять причины поражения самодер­жавной России в войне с Японией.

Оригинальным и, пожалуй, не менее ярким «откликом» писателя на события первой русской революции был рассказ «Гамбринус», также принадлежащий к числу наиболее талантливых, значительных по своему идейному содержанию произведений Куприна.

Рассказ, ясный, благородно-простой по форме, весьма сложен по тематике. Тема жизни низших социальных слоев большого города переплетается с темой искусства, и обе они как бы освещены светом третьей, самой главной — темы осво­бодительной борьбы, раскрепощения угнетенного человека, ут­верждения — в борьбе — его достоинства, его человеческой гордости.

Писатель, всегда искавший положительного героя среди «маленьких людей», изображает в этом рассказе скромного музыканта, играющего для матросов и грузчиков в кабачке портового города. Как в рассказе «Трус» Куприн создал образ вдохновенного артиста, который своим искусством дарил радость простым людям, так и в «Гамбринусе» — та же ситуация, но здесь интересовавший Куприна тип раскрыт глубже, разносторонней и без тех психологических диссонан­сов, которые допущены в рассказе «Трус».

Музыкант Сашка — фигура целостная. Он, если восполь­зоваться выражением Гейне, подлинный «рыцарь духа», ры­царь, выдвинутый социальными низами.

Искусство предстает в рассказе «Гамбринус» не только как символ духовных возможностей, таящихся в народе, но и как символ непобедимости и свободного творческого духа человеческого.

Среди произведений, созданных Куприным в эпоху первой русской революции, нельзя не отметить рассказ «Штабс-капитан Рыбников». До Куприна еще никто в русской да и в мировой литературе не создавал такого психологического детектива.

Своеобразная увлекательность рассказа — в живописном двуплановом образе Рыбникова, в психологической «дуэли», происходящей между ним и журналистом Щавинским, в трагедийной развязке, наступающей при необычайных обстоя­тельствах.

В Рыбникове затейливо переплетаются и вместе с тем противопоставляются друг другу тупой царский офицер и умный, образованный волевой враг. Изображение опасной, драматически-напряженной игры японского разведчика, про­думанное художником до мельчайших деталей и поистине ве­ликолепное, дало Куприну возможность в совершенно неожи­данном ракурсе, с необычайной сатирической едкостью пока­зать тупоумие царских чинуш и нелепости заржавевшего ад­министративного аппарата старой России.

Эпоха первой русской революции, послужившая импуль­сом для творческого взлета Куприна, не могла не выявить и слабые стороны его мировоззрения. Закономерности истори­ческого процесса Куприн представлял смутно. Это видно, меж­ду прочим, из наивного рассказа «Тост», опубликованного в 1906 году. В рассказе дана картина жизни освобожденного человечества, но картина получилась слишком «спокойная», даже скучная. Люди в светлом царстве грядущего, нарисо­ванном Куприным, не знают творческих раздумий, причуд, трудностей, не знают повседневных драм.

В мировоззрении Куприна искреннее увлечение идеями, пафосом, общим «духоподъемным» настроением освободитель­ного движения эклектически соединялось с идеями, заимство­ванными у философов-идеалистов. Как видно из рассказа «Тост», борьба за преображение человечества представлялась писателю процессом, в общем, стихийным, и главной движу­щей силой рисовались перед ним герои-одиночки. К здоровым романтическим мечтам Куприна о свободной и прекрасной личности иногда примешивались чужеродным элемен­том сугубо индивидуалистические, ницшеанские представ­ления.

Закрывать глаза на историко-философские заблуждения Куприна не следует, но не следует их и преувеличивать. Главное, с первых шагов своей литературной деятельности он был в русле гуманистических традиций великой русской лите­ратуры и верил в грядущее торжество социальной справедли­вости и красоты. Его живое и яркое слово было направлено против буржуазного Молоха, против всего, что обветшало и изжило себя. Произведения Куприна, созданные в конце XIX — начале XX столетия, способствовали пробуждению ре­волюционного сознания народных масс.

 

5

Трудно представить себе картину более сложную и пеструю, чем картина литературного процесса в десятилетие, на­ступившее после поражения первой русской революции. Идеологическая реакция пыталась дать бой всему честному и про­грессивному. Среди интеллигенции распространились контрреволюционные настроения, ренегатские идеи, увлечение мистикой и религией. Эти настроения проникали в художественную литературу. В ней было много разброда, шатаний, декадент­ского пессимизма.

В дни первой русской революции виднейшие писатели- реалисты, объединившись вокруг горьковского издательства «Знание», образовали демократический фронт борьбы против царизма. Теперь, в период реакции, особенно отчетливо выяви­лась историческая ограниченность тех понятий о революции, которые были у многих писателей-peaлистов начала XX века, выявилась их идейная неустойчивость, их недостаточная защищенность, а иногда и горестная зависимость от философ­ского и литературного декаданса. Творчество некоторых вид­ных писателей было в эти дни как бы ареной драматического (а иногда и комического по своей запутанности) столкновения, переплетения живых, прогрессивных идей и настроений с декадентскими.

И все же, несмотря на кризисные явления в творчестве ряда представителей реалистического направления, русский реализм и в годы реакции и в годы нового революционного подъема продемонстрировал свою жизнестойкость и способ­ность к обновлению художественных форм.

Если такие писатели, как Е. Чириков, Д. Айзман, С. Юшкевич, В. Муйжель, поддались влиянию декадентского пессимизма, определившего основной колорит их творчества в предоктябрьское десятилетие, то, например, И. А. Бунин оставался противником всех форм декаданса, мастером высо­кого искусства. На литературном небе всходила новая яркая звезда — звезда Алексея Толстого. Входили в литературу такие мастера реализма, как Тренев, Пришвин. Все уверенней и ярче заявлял о себе Сергеев-Ценский.

Куприн в этот период, несмотря на отдельные уступки декадансу (например, рассказ «Морская болезнь»), оставался художником здоровым, тяготеющим, пусть в какой-то мере стихийно, к народной почве, к эстетическим традициям русской классики, ко всему светлому, естественному. Он оста­вался художником, честно работающим над словом и берегущим красоту русской речи. И хотя он уже больше никогда не поднимался до такого высокого гражданского уровня, какого достиг в «Поединке», ему было суждено создать еще немало значительных и даже прекрасных произведений.

Поэзией труда и ароматом моря овеяны «Листригоны» — рассказы (вернее, очерки) о балаклавских рыбаках-греках, с которыми дружил Куприн. В этом цикле художник стремил­ся запечатлеть во всей красочности «оригинальнейший уголок пестрой русской империи». Здесь конкретность, «вещественность» описаний, столь характерная для купринского реализ­ма, соединяется со своеобразной эпичностью, простодушной сказочностью.

Любуясь мужественными и сильными рыбаками, любуясь морем и звездами, прислушиваясь к музыке волн, Куприн от повседневной эмпирики незаметно поднимается к обобщенным картинам, исполненным поэтического настроения. Текущий миг соединяется в его воображении с седой древностью; в памяти его оживают страницы «Одиссеи», повествующие о легендарных великанах-листригонах.

В узорной, красочной мозаике Куприна, воссоздающей жизнь традиционную, устоявшуюся и вместе с тем динамич­ную, важным «действующим лицом» является природа. Она предстает и как благотворная сила, щедрая кормилица — и как сила враждебная, грозящая гибелью. А люди — как дети природы, естественные и простодушные, и как эпические витя­зи, сражающиеся с опасной морской стихией. Подобно героям Дюма или Джека Лондона — писателей, которых очень любил Куприн, герои «Листригонов» — воплощение активности. Но это еще не самое главное. Они воплощение добрых чувств, они спаяны друг с другом совместным трудом, совместной борьбой против опасностей.

Здоровый оптимизм «Листригонов», пронизывающая их мужественная поэзия труда ярко и победоносно противостоя­ли литературе и философии декаданса, которые всегда ко­щунственно стараются унизить человека, изобразить его ра­бом некой мистической Воли (Шопенгауэр), Бессознательного (Эдуард Гартман) или просто низменных инстинктов (Арцыбашев, Анатолий Каменский и т. п.).

«Листригоны» по общей тональности несколько напоми­нают произведения западной классической «приключенческой» литературы. Читая этот цикл, невольно вспоминаешь, кроме Дюма и Джека Лондона, повесть Киплинга «Смелые моряки», которая очень нравилась Куприну. В ней тоже описывается трезво реалистически и одновременно поэтически труд рыбаков. Вспоминаются и некоторые мотивы романов капитана Марриета (он был художником морских будней), Фенимора Купера, Майн Рида, Жюля Верна. Это не значит, что Куприн поднялся в «Листригонах» до художественного уровня классического остросюжетного повествования. Речь идет о сходстве, о преемственности мотивов и общей «духоподъемной», здоровой тональности.

Есть у «Листригонов» и черты сходства с горьковскимми "Сказками об Италии». Конечно, тематика горьковского цикла шире, и он носит более синтезирующий характер. Но оба цикла — горьковский и купринский — привлекают романтически-взволнованным воспеванием простых людей, любовью к этим людям, яркой словесной живописью.

Как говорилось выше, Куприн с первых шагов своей литеритурной деятельности талантливо разрабатывал тему люб­ви. Теме эта продолжала занимать писателя и в период реак­ции. Нельзя не отдать должное автору «Олеси»: в годы, когда писатели-декаденты проповедовали цинизм и опошляли лучшие человееские чувства, он создал произведения о любви, достойные русской литературы.

К ним относится появившаяся в 1908 году повесть «Суламифь», которую Воровский назвал «гимном женской красоте и молодости».

Этот гимн навеян библейской «Песнью песней» — самой поэтической, «земной» и творчески-дерзкой из библейских книг, возникшей, как полагают исследователи Ветхого завета, на основе народной любовной лирики.

Созданная Куприным поэма в прозе гармонически соединяет в себе здоровую чувственность с высокой одухотворенно­стью. В этой поэме много смелого, дерзкого, по-библейски откровенного, но нет ни одной фальшивой или болезненной ноты.

Прекрасная поэтическая история любви царя и простой девушкй завершается трагически. Суламифь падает жертвой темных и злых сил. Меч предателя и убийцы сразил Суламифь, но не мог уничтожить память о ней и о ее любви.

Повесть Куприна не только «гимн женской красоте», это гимн Женщине. Как бы ни был красив, мудр, величав царь Соломон, еще более прекрасным духовно, еще более серьезным и величавым выступает перед нами светлый образ Суламифи — прекрасной молодой женщины, преисполненной какой-то мудрой наивности и наивной мудрости и готовой умереть за того, кого полюбила.

Куприн не был бы Куприным, если бы не попытался и в реальной, «обыкновенной» окружающей его жизни найти отблески вечного света, который так пленяет в древних обра­зах Суламифи и царя Соломона.

Нам уже известен идущий от классиков XIX века (преж­де всего от Гоголя и Достоевского) интерес Куприна к «ма­ленькому», простому человеку. Такого человека и сделал Куприн героем своего знаменитого рассказа «Гранатовый браслет» (1911). И именно его сделал фигурой трагической, подтверждающей древнюю, выраженную в библейской «Песни песней» убежденность в том, что «любовь сильна, как смерть».

Своеобразие этого рассказа в постепенном, как бы неза­метном возникновении, нарастании трагической темы. На первых порах увлечение Желткова — увлечение, о котором мы узнаем из высказываний бесконечно чуждых ему людей,— кажется несколько забавным. Впрочем, образ Желткова, по-видимому, и не был задуман автором как образ идеального рыцаря.

У замечательного австрийского лирика Николая Ленау (первая половина XIX века) есть стихотворение «Безмолвная любовь». Оно состоит всего лишь из восьми строк:

Молчать и гибнуть... Но милей,
Чем жизнь, волшебные оковы!
Свой лучший сон в очах у ней
Искать, не проронив ни слова! —
Как свет застенчивый лампад
Трепещет пред лицом Мадонны
И, умирая, ловит взгляд,
Небесный взгляд ее бездонный!..

Любовь маленького чиновника Желткова чужда этой глубо­кой затаенности, в которой благородная скромность перепле­тается с благородной гордостью, чужда этой боязни хотя бы малейшим намеком нарушить покой Единственной и Недостижимой. Купринский герой систематически дает о себе знать своей Мадонне, порой приближаясь к той опасной грани, за которой уже начинается назойливость. И все-таки смешное и его поведении оказывается не самым главным. Это просто внешняя неуклюжесть человека, выросшего и живущего в социальной среде, где не очень-то легко было приобщиться к рафинированной культуре.

«Молчать и гибнуть»... Талант молчания, затаенности не был дан Желткову. Но и для него «волшебные оковы» оказались милей жизни. Гибель не страшила его. Любовь этого странного, одинокого человека оказалась серьезной и трагической. В женщине, которую он полюбил, для него «воплотилась вся красота земли». Уходя из жизни, он благо­словляет любимую: «Да святится имя твое!» И княгиня Вера, женщина, при всей своей аристократической сдержан­ности, весьма впечатлительная, способная понимать и ценить прекрасное, почувствовала, что жизнь ее соприкоснулась с той великой любовью, которая воспета лучшими поэтами мира.

Есть в рассказе «Гранатовый браслет» какая-то шекспиров­ская нота, которая пробивается через все причуды немного смешного чиновника контрольной палаты Желткова и покоря­ет читателя. И есть в этом произведении, посвященном вечной теме, социальный, демократический пафос. Ибо «Гранатовый браслет» раскрывал духовную, нравственную красоту простого человека и противопоставлял ее морали господствующих клас­сов. Куприн показывает «высшее общество» без утрировки, без гротескных заострений, но чем шире и ярче развертывается перед нами история возвышенной любви маленького чиновни­ка, тем более ограниченным, узким предстает — по контра­сту — духовный мир «хозяев жизни».

А.М. Горький, резко критиковавший идейные блуждания Куприна, от этого рассказа был в восторге. «А какая превос­ходная вещь «Гранатовый браслет» Куприна...»,— писал он Е.К. Малиновской.— Чудесно! И я — рад, я — с праздником! Начинается хорошая литература!»

Если «Гранатовый браслет» проникнут трагизмом и изображена в нем коллизия необычайная, какая «бы­вает, наверное, раз в сотни лет», то совсем иное настроение царит в рассказе «Леночка» (1910).

«Леночка» — это также рассказ о любви, но о любви по­лудетской, наивной и очаровательной в своей наивности. Она тоже пришла как единственное и неповторимое чудо, но от­нюдь не стала трагедией. Она живет в памяти двух людей, как сон, приснившийся им ранней весной. И все в рассказе дано через «магический кристалл» воспоминаний.

И как светлы, как трогательны эти воспоминания! К луч­шим страницам русской реалистической прозы можно отнести описание пасхальной ночи, которая подарила столько прекрас­ных мгновений влюбленному подростку.

«Они шли под руку, быстро и ловко изворачиваясь в тол­пе, обгоняя прохожих, легко и в такт ступая молодыми, по­слушными ногами. Все опьяняло их в эту прекрасную ночь: радостное пение, множество огней, поцелуи, смех и движение в церкви, а на улице — это множество необычно бодрствую­щих людей, темное, теплое небо с большими мигающими ве­сенними звездами, запах влажной молодой листвы из садов за заборами, эта неожиданная близость и затерянность на улице, среди толпы, в поздний предутренний час». А потом старый дворик в Борисоглебском переулке, возле Поварской улицы (ныне улица Воровского) в Москве,— столетние липы, первый поцелуй в «пылающие, полудетские, наивные, неуме­лые губы», слезы счастья на глазах мальчика и серебряные пятна звезд, преломившиеся сквозь слезы....

Рассказ этот с его светлой грустью, прославлением вечном красоты и мудрости законов земной жизни был еще одним доказательством того, что Куприн оставался, если говорить об основном русле его творчества, мастером подлинного искусст­ва. В годы идейного разброда и «космического пессимизма» (выражение Горького), пессимизма, легко переходящего в ци­низм, Куприн, как и всякий истинный художник, отстаивал и утверждал нравственные ценности человечества.

В период общественного подъема повышается склонность Куприна к социальному анализу, то есть к художественному исследованию явлений социальной жизни. Усиление аналити­ческого элемента в творчестве Куприна отнюдь не означало отказа от романтических красок, которые никогда не были ему чужды.

Одним из самых значительных произведений Куприна в этот период был рассказ «Черная молния» (1912). Произведе­ние по своим основным мотивам, по общему настроению близ­ко к творчеству Горького — обличителя «окуровского» царст­ва и глашатая революционных перемен. Разумеется, у Купри­на нет той отчетливой исторической перспективы, которой так сильна творческая мысль автора «Матери». Речь идет именно о сходстве мотивов, настроений.

В рассказе «Черная молния» изображена провинциальная, захолустная Россия с ее невежеством и апатией. Но Куприн показывает и те духовные силы, которые таятся в провинци­альных городках России и порою, отдельными проблесками, дают о себе знать.

О наличии такого духовного потенциала в тихой, как бы навеки задремавшей провинции свидетельствует образ цент­рального героя рассказа — лесничего Турченко, страстно лю­бящего природу. Он ее любит как мечтатель и поэт. Он ее лю­бит и как рачительный, разумный хозяин, исполненный забо­ты о природных богатствах родины.

Рассказ, как это часто бывает у Куприна, построен на рез­ких контрастах: пошлому быту уездных чиновников про­тивопоставлена поэзия природы, всегда привлекавшая писате­ля. Он не только рисует поэтическую лесную картину, но и создает грозный и символический образ «черной молнии», ко­торую однажды довелось увидеть Турченко во время его ро­мантических скитаний по лесу. В страстных философических тирадах Турченко немало политической наивности, он невер­но представляет корни социального зла, видя их не в обще­ственном укладе, а все в той же злополучной провинции — в ее апатии, косности и лености. Но образ «черной молнии» да и вся нарисованная Куприным социальная картина, конечно, давали читателю импульс к более широким и смелым вы­водам.

Горьковская школа, через которую прошел Куприн, еще заметней, еще действенней проявилась в рассказе «Анафема» (1913). Писатель создал в этом произведении монументальный и колоритный образ протодьякона Олимпия, преклоняющегося перед духовной красотой Льва Толстого и бросающего дерзкий вызов всей казенной церкви, которая преследовала гениально­го художника.

Еще не оценены по достоинству очерки Куприна, объеди­ненные под заглавием «Лазурные берега». В этом цикле, воз­никшем как результат поездки литератора во Францию, опи­сания средиземноморской природы и портреты французов и итальянцев сливаются в одну общую, живую, проникнутую и поэтическим настроением и добродушным юмором картину повседневного, «земного» бытия. Куприн, хотя он и любил искусство, писал не о музеях и выставках; его больше всего интересовала именно повседневная жизнь, кипевшая на «ла­зурных берегах».

Однако и в «Лазурных берегах» Куприн не просто любу­ется красками нового для него мира. У писателя и здесь звучит характерный для русской передовой литературы мотив обличения социального зла. Куприну ненавистен буржуазный город с его контрастами богатства и нищеты, с его грубой суе­той и духом наживы. И хотя очерки написаны как будто «спокойно», без публицистического пафоса, в них постепенно возникает образ противостоящих друг другу миров — мира светлого, здорового (природа и близкие к ней люди) и мира наживы и игорных притонов.

В тишине старинной церкви Куприн с грустью размышля­ет об измельчании современного человека. Духовный взор пи­сателя устремляется в далекое прошлое — в древний Рим с его культом цельной и сильной личности.

Это «бегство» в отдаленные столетия, вообще-то не харак­терное для Куприна с его привязанностью к современности, к живым краскам окружающего мира, было все-таки симпто­матичным. Несмотря на стихийный демократизм, тягу к на­родной почве, он не увидел сильных и волевых людей, способ­ных на героические подвиги ради любви ко всему трудовому человечеству. Привлечь внимание писателя к далекому про­шлому могла и модная в то время философия Фридриха Ниц­ше, прославлявшего цезарей.

Атмосфера шовинизма в годы первой мировой войны, за­разившая такого писателя, как Леонид Андреев, не оказала заметного влияния на Куприна. Его «ницшеанство» было по­верхностным и не могло сколько-нибудь серьезно отразиться на его творчестве. Зато демократизм и гуманизм художника, при всей стихийности его натуры, были прочными. Спасали Куприна и оптимизм и вера в человека, унаследованные от рус­ской классики.

Писатель и в годы войны не расстался со своей заветной темой — темой любви. Он создает рассказ «Фиалки» — это поэма о весне, о весне в природе и о весенней поре в жизни человека.

Не утратил Куприн в годы войны и своего социального критицизма, умения подмечать гримасы российской жизни. В этом отношении интересен рассказ «Канталупы», в котором мастерски нарисован образ хитрого дельца и сладенького ли­цемера, наживающегося на военных поставках.

Еще перед войной Куприн начал работать над широким социальным полотном, которое назвал кратко и мрачно: «Яма». Первая часть повести была опубликована в 1909 году. В 1915 году писатель закончил публикацию «Ямы». 

«Яма» — произведение в идейно-художественном отноше­нии значительное. Еще никто в русской литературе не пред­принимал такого широкого художественного исследования од­ной из страшных язв буржуазного общества. Воодушевленный гуманистическими стремлениями, Куприн создал правдивые образы несчастных женщин, оказавшихся на дне жизни. Страшная их «профессия» не лишила каждую из них индиви­дуального характера, и это превосходно показано вдумчивым художником. Мастерски изображены мрачные закоулки боль­шого капиталистического города.

И если «Яма» не стала явлением в русской литературе, то это объясняется тем, что огромный жизненный материал не подчинен здесь глубокой и ясной социально-нравственной кон­цепции. Не подчинен потому, что такой концепции у Куприна не было. Он рассказывает в повести о том, что видел, наблю­дал, рассказывает ярко. Но корни страшного социального урод­ства им не раскрыты. Это станет особенно очевидно, если истории падших женщин в «Яме» сравнить с историей жизни Катюши Масловой — героини толстовского романа «Воскресе­ние». Толстой потрясает нас своим гневом, своим беспощад­ным анализом, раскрывающим социальную подоплеку того, что выпало на долю молодой героини.

В повести же Куприна такого гнева, такого анализа, такого проникновения в «меха­нику» буржуазно-помещичьего, изжившего себя общества мы не найдем. Куприн сумел — и в этом его заслуга — показать человека, уже изуродованного обществом, сумел сатирически-едко высмеять буржуазных фарисеев, умильно оплакивающих «падших сестер». Но страшный материал, добросовестно со­бранный автором, преподнесен слишком «спокойно», без глу­бокого проникновения в социальную действительность. Это придало повести, при всех ее достоинствах, несколько объек­тивистский характер. Философско-нравственная часть этого произведения как бы отделена от непосредственного изобра­жения людей и событий. Повесть лишена целостности. Автор как бы остановился в недоумении перед загадками социаль­ной жизни.

Реалист Куприн в этом произведении отдал изрядную дань натурализму, для которого характерна, по выражению Горько­го, покорность перед фактами, то есть воссоздание их без выявления их сущности, их социальных корней, их сокровенного смысла.

Неясность миросозерцания, незащищенность от внушений буржуазной философии и социологии, известная растерян­ность перед событиями привели к тому, что Куприн очутился вдали от родины.

 

6

Вдали от родины... За этими словами вырисовывается нелегкая, грустная полоса жизни талантливого русского писателя. Тоска о России не покидала его никогда. Отныне его творчество принимает характер поэтической ретроспекции. Да­же если он писал о зарубежной действительности, его впечат­ления так или иначе окрашены в тона воспоминаний.

Куприну нужна была Россия, русская природа. Ему был необходим русский быт. Менее чем какой-либо другой русский писатель мог он приспособиться к жиз­ни вдали от родины.

Чрезвычайный интерес представляет интервью, данное Куприным сотруднику одной из эмигрантских газет:

«Писал здесь в Париже Тургенев. Мог писать вне России. Но был он вполне европейский человек; был у него здесь соб­ственный дом, и, главное, душевный покой. Горький и Бунин на Капри писали прекрасные рассказы. Бунин там написал «Деревню»... Но ведь было у них тогда чувство, что где-то далеко — есть у них свой дом, куда можно вернуться — при­пасть к родной земле... А ведь сейчас чувства этого нет и быть не может; скрылись мы от дождя огненного, жизнь свою спасая... О чем же писать? Ненастоящая жизнь здесь. Нельзя нам писать здесь. Писать о России по зрительной па­мяти не могу. Когда-то я жил там; о чем писал?
О балаклав­ских рабочих писал и жил их жизнью, с ними сроднился. Меня жизнь тянула к себе, интересовала, жил я с теми, о ком писал. В жизни я барахтался страстно, вбирая ее в себя... А те­перь что?».

Однако было бы серьезной ошибкой и даже явной неспра­ведливостью по отношению к Куприну, если бы мы буквально поняли его продиктованные тоской по родине и неустроен­ностью слова: «Писать о России по зрительной памяти не могу». Тоска его о России была мучительной. Однако новее не следует представлять его каким-то расслабленным мечтателем. Слишком велик был запас творческих сил у Куп­рина, слишком велик был и запас русских впечатлений, унесенных с собой за границу. И слишком сильна была духовная связь с национальной почвой. Он оставался художником — и художником ищущим, требовательным к себе, все более упор­но шлифующим стиль. Поэтическая ретроспекция оказалась эстетически не бесплодной. Оно и понятно: мировую литера­туру и представить нельзя без жанров, так или иначе связан­ных с поэзией воспоминаний. Эти жанры удовлетворяют неко­ей извечной душевной потребности человека, о которой пре­красно сказал Майн Рид в романе «Квартеронка»: «...когда я думаю о далеком прошлом, о местах, которые, быть может, мне никогда уже не придется увидеть, я нахожу утешение в своей верной и ясной памяти, и ее магическая сила вызыва­ет перед моим умственным взором прежние знакомые картины со всеми их живыми красками, со всеми переливами изумруда и золота».

«Магическая сила» воспоминаний, их поэзия были близ­ки Куприну еще в молодости. Героиня рассказа «Сентимен­тальный роман» (1901), конечно, выразила не только свое на­строение, но и настроение автора, когда говорила о «сладкой и тихой грусти», связанной с воспоминаниями, и когда вос­клицала: «Ах, это прошлое! Какое таинственное, неотразимое обаяние сохраняет оно над нашей душой!»

Вот так погружался в мир воспоминаний и Куприн, и многими своими картинами и мотивами эти его путешествия в старую Россию интересны и эстетически дороги советскому читателю.

Да и не только прошлым был увлечен Куприн. Любопыт­ство вечного «репортера», интерес к окружающей действитель­ности оставались достаточно сильными. Не мог быть равно­душным такой художник, как Куприн, к человеческим радо­стям и горестям, к новому для него быту, к новым для него социально-психологическим типам — ко всему тому, что он еще в молодости назвал «рекой жизни».

В очерковом цикле «Юг благословенный» содержится та­кое признание: «В одном, лишь в одном отношении я считал себя счастливцем и баловнем судьбы. В какой бы город или городишко меня нн забрасывал случай — везде меня ждали: либо новое зрелище, либо занимательная встреча, которые связывали накрепко мою память с местом». Эта жажда новых впечатлений, эта способность живой и открытой натуры нала живать контакты с разнообразными людьми не покинули Куп­рина и на чужбине.

Но главной темой оставалась для него, конечно, тема России.

Нетрудно заметить, что старая Россия — сквозь дымку поэтической грусти — предстает перед его мысленным взором как бы очищенной от многих своих социальных язв. Поистине, прошлое рисуется Куприну «со всеми переливами изумру­да и золота»! Теперь ему хочется вспоминать главным обра­зом то, что когда-то радовало и веселило его.

Значит ли это, что он отступал от жизненной правды? Да, случалось, что и отступал, когда свои элегические краски как бы по инерции применял и для изображения официаль­ной, казенной России. Что было, то было. Но известная одно­сторонность в подходе к старой России и даже явные прегре­шения против исторической правды вовсе не означали, что Куприн разучился показывать правду жизни.

Художественная сила его произведений о России, создан­ных в этот тяжелый для него период, заключается главным образом в раскрытии мира «частного», интимного. Перед нами не эпический род литературы, а скорее лирический. И лирика эта подчинена прежде всего тем чувствам и переживаниям, которые всегда волновали человека. Лирика великого и веч­ного. И естественно, что инвективы уступают здесь место на­чалу позитивному, поэтическому, а краски нередко отливают «изумрудом и золотом».

Кстати, не следует забывать и о том, что направление, по­лучившее название «критический реализм», никогда не было направлением только «критическим», только «разоблачитель­ным». Критический реализм не обладал бы такой силой ду­ховного воздействия, если бы он только «разоблачал», «обли­чал». В нем всегда были и пафос утверждения, мощная поэти­ческая сила, имеющие корни в народной жизни с ее древни­ми нравственными и эстетическими началами, в прекрасной русской природе, во всем мировом процессе бытия. От этого поэтического, жизнеутверждающего духа становилась более страстной, действенной и сила обличения, ибо все неустройст­во, все язвы социальной жизни выступали особенно отчетливо при свете Красоты, при свете подлинных человеческих идеалов.

Куприн всегда был не только суровым обличителем, но и певцом радости, певцом прекрасного. А в эмиграции он осо­бенно охотно, с необычайно обостренным чувством — и груст­ным и радостным, желанным — обращался ко всему поэтиче­скому, заветному, ко всему, что когда-то, будто тысячу лет назад, промелькнуло, просияло в его нелегкой и пестрой жизни.

Надо ли говорить о том, что в эмигрантские годы писатель прежде всего обратился — не мог не обратиться! — к воспо­минаниям и впечатлениям своей юности.

Так возникает роман «Юнкера» — роман, который при исей элегической односторонности в подходе художника к от­бору впечатлений является значительным вкладом в русскую прозу.

Может быть, еще никогда Куприн не поднимался до та­кой благородной простоты языка, до такой ясности рисунка, до такой поэтической тонкости в воссоздании душевных дви­жений героев, как в этом романе. Писатель как бы снова смотрит на мир глазами своей юности, смотрит на него сквозь «магический кристалл» грустной и светлой поэзии воспоми­наний.

В эту лирическую хронику событий далекого прошлого иногда проникал диссонанс, проникали даже фальшивые ноты, когда автор ограничивал себя лишь передачей юношеского восприятия таких «объектов», в изображение которых должен был как-то «вмешаться» зрелый Куприн. Так, нельзя считать художественной удачей описание встречи юнкеров с императо­ром Александром III, описание, целиком и полностью, до со­кровенных глубин «подтекста», подчиненное восприятию и пе­реживаниям того политического младенца, каким был юнкер Александров, герой романа.

Но главное в романе «Юнкера» не описание верноподдан­нических настроений будущих пехотных офицеров. Главное в романе «Юнкера» — весна жизни, весна, которая дается чело­веку только один раз... Именно эта «сюжетно-тематическая ли­ния» составляет душу романа «Юнкера», именно благодаря этой «линии» воскресает на чужбине Куприн — поэт и психо­лог. Куприн мастерски передает все нюансы переживаний свое­го героя. Каждый эпизод под пером художника превращается в целую поэму — в поэму о том, как юноша встретил на ба­лу девушку; в поэму о том, как он мечтал о ней; в поэму о том, как они катались на коньках (Москва, Чистые пруды) и как были при этом счастливы и каким прекрасным казалось все вокруг...

История этой юношеской любви, рассказанная оригиналь­но, по-купрински, история единственная и неповторимая, как и всякая история любви, изображенная настоящим художни­ком. И вместе с тем волнует и какой-то неуловимый, трога­тельно-старомодный и вечно живой дух, объединяющий эсте­тически и нравственно связывающий поэтические образы Алек­сандрова и Зиночки Белышевой со многими страницами старой русской литературы — больше всего, пожалуй, не с прозой, а с лирикой, и в первую очередь с лирикой Фета. Дело в том, что купринское повествование о юноше Александрове и молодень­кой девушке Зиночке Белышевой отличается необыкновенным лаконизмом, эмоционально-психологической насыщенностью каждой детали. Постепенно возникает ощущение, как будто читаешь стихи. А лучше и тоньше, нежели Фет, никто, ка­жется, не передал затейливые и трогательные нюансы моло­дого чувства. Особенно ощутима незримая нить духовной пре­емственности купринской поэзии в прозе с фетовским стихот­ворением «Когда мои мечты за гранью прошлых дней...».

Есть и еще одна вечная, великая тема, поэтически разра­ботанная в «Юнкерах»,— тема материнской любви.

В описании дружбы юнкера Александрова с его заботли­вой, неутомимо работающей матерью немало трогательного; немало в нем и доброго юмора. С чисто купринской наблюда­тельностью и теплотой показано, как мальчик воспринимает простые и мудрые нравственные уроки матери и как от этого серьезней и благородней становится его внутренний мир.

И, наконец, тоже сугубо купринская тема — тема приро­ды. Общение с природой не только наполняет юную душу ге­роя радостью, но и дает ему импульс к первым философиче­ским размышлениям.

Разговоры (после каникул) о купаниях «на утренней за­ре, когда розовая вода так холодна», о березовых лесах и сос­новых рощах «на много дней скрашивали монотонное однооб­разие жизни в казенном закрытом училище, и была в них чу­десная и чистая прелесть вновь переживать летние впечатле­ния, которые тогда протекали совсем не замечаемые, совсем не ценимые, а теперь как будто по волшебству встают в па­мяти в таком радостном, блаженном сиянии, что сердце неж­но сжимается от тихого томления и впервые крадется смутно и голову печальная мысль: «Неужели все в жизни проходит и никогда не возвращается?»

Надо отдать должное Куприну и как бытописателю юнкер­ского училища: повседневная жизнь училища предстает перед нами с такой ощутимой наглядностью, которая всегда была присуща художественной манере Куприна. Эти яркие нетороп­ливые описания юнкерского быта представляют и определен­ный историко-познавательный интерес.

Интересен этот роман и как история формирования души. Перед нами развертывается живая хроника духовного станов­ления одного из русских юношей конца XIX — начала XX века.

Особенно значителен эпизод: юнкеру Александрову, поса­женному в карцер за выступление в печати, не согласованное с начальством, сторож передает принесенную одним из това­рищей арестованного книгу «Казаки. Повесть. Сочинение гра­фа Толстого». И юнкер подумал, что «должно быть, не очень уж интересно, что-то из истории... но для кутузки и такое ку­шанье подойдет».

«Начал он читать эту повесть в шесть с небольшим вече­ра, читал всю ночь, не отрываясь, а кончил уже тогда, когда утренний ленивый белый свет проник сквозь решетчатую дверь карцера.

— Что же это такое,— шептал он, изнеможенный, потря­сенный и очарованный...— Господи, что же это за великое чудо? Ну, я понимаю: талант, гений, вдохновение свыше... это Шекспир, Гете, Байрон, Гомер, Пушкин, Сервантес, Данте, не­божители, витавшие в облаках, питавшиеся амброзиею и некта­ром, говорившие с богами... Но, господи боже мой, как же это так. Простой, обыкновенный человек... и вдруг он самыми про­стыми словами, без малейшего труда и напряжения, без вся­ких следов выдумки взял и спокойно рассказал о том, что ви­дел, и у него выросла несравненная, недосягаемая, прелестная и совершенно простая повесть».

Юнкер Александров предстает в романе как человек по­литически еще наивный. Однако он человек думающий. Раз­мышляет он и о своем призвании, о простом и героическом русском солдате, о своих будущих отношениях с ним. И здесь Куприн, никогда не перестававший быть художником соци­ально мыслящим, вновь коснулся одного печального, харак­терного для царской армии явления, которое было им отра­жено еще в ранних его произведениях.

Герой романа размышляет: «Странно... вот мы учились уставам, тактике, фортификации, законоведению, топогра­фии, химии, механике, иностранным языкам. А, между прочим, нам ни одного слова не сказали о том, чему мы бу­дем учить солдата, кроме ружейных приемов и строя. Каким языком я буду говорить с молодым солдатом. И как я буду обращаться с каждым из них по отдельности. Разве я знаю хоть что-нибудь об этом неведомом, непонятном существе. Что мне делать, чтобы приобрести его уважение, любовь, доверие? Через месяц я приеду в свой полк, в такую-то роту, и меня сразу определят командовать такой-то полуротой или таким-то взводом на правах и обязанностях ближайшего прямого начальника. Но что я знаю о солдате, господи боже, я о нем решительно ничего не знаю. Он бесконечно темен для меня».

Роман «Юнкера» довольно-таки сложен и разнообразен по тематике. Его основная линия, линия юношеской любви, при­дающая этому произведению какую-то весеннюю свежесть и тонкость, органически связана с некоторыми другими важны­ми социально-психологическими темами. Эта элегия в прозе, какой бы односторонностью и тенденциозностью она ни стра­дала, обладает большими художественными и познавательны­ми достоинствами.

Тема родины, далекой и бесконечно близкой, своеобразно разрабатывается и в новеллистике Куприна, относящейся к годам пребывания на чужбине. Ему нравилось воссоздавать в творческой памяти своей колоритные русские народные типы, («Ночная фиалка», «Бредень», «Царев гость из Наровчата»); нравилось вновь — мысленно — бродить по русскому лесу и прислушиваться к его голосам. Поэт русской природы, Куприн создает рассказ «Ночь в лесу» — рассказ, в котором «трезвое», точное описание незаметно переходит в лирическую прозу, ре­альное переплетается со сказочным. Незабываемы по своей точности и какой-то наивной поэтичности, свежести все нюансы лесной картины — и «прелестный лучик» заходящего солнца, упавший на «верею» (холм, торчащий из болота), и слабый двукратный писк юного соловья, забредившего «сквозь сон», и набрякшая соками почка, от которой «с тихим шумом от­клеился первый лепесток»... Из этих деталей возникает общее настроение счастья, охватившее человека, попавшего в «са­мое святилище простых, домашних, интимных чудес природы».

Элегически-ретроспективное настроение Куприна не помешало  ему обратиться и к изображению той новой, чужой жиз­ни, которую наблюдал он в эти годы вокруг себя. Из произве­дений его на «иностранную» тему лучше всего те, в которых он, испытанный мастер бытового колорита, воссоздает какое-нибудь яркое событие или просто рисует «будничные» сценкн.

В рассказе «Пунцовая кровь» с его сюжетной заостренностью (она ощущается уже в самом названии), с его яркими картинами боя быков читатель легко заметит традиционное для Куприна увлечение цельными и мужественными характе­рами, которые он находил обычно в социальных низах (вспом­ним «Листригонов»).

Мастерство художника-реалиста, неизменная симпатия к простому человеку с его повседневными житейскими забота­ми проявились и в очерках-миниатюрах, посвященных Парижу и объединенных характерным названием: «Париж домаш­ний».

На заре своей литературной деятельности Куприн создал цикл очерков о городе Киеве. В эмиграции он вернулся к это­му жанру — жанру городских этюдов и портретов, только место Киева занял Париж.

В своем «парижском» очерковом цикле Куприн выступа­ет как более опытный и тонкий стилист. Но, пожалуй, такой непосредственности, такой увлеченности жизнью, какие чувст­вуются в старом цикле, здесь мы уже не найдем. Нет и тако­го проникновения в характер, в натуру людей. В «парижском» цикле взгляд автора — это как бы взгляд со стороны. Оно и понятно: парижан Куприн не мог знать так досконально, как знал своих киевлян!

«Французские» впечатления своеобразно соединились с мучительно острыми воспоминаниями о России в романе «Жанета». Трудно указать в русской и мировой литературе другое произведение, в котором так проникновенно были бы переда­ны состояние неприкаянности, душевного одиночества, неуто­ленная жажда найти какую-либо близкую душу.

Умение Куприна несколькими штрихами раскрывать свое­образие характеров проявилось и здесь самым блестящим об­разом. Каждый, хотя бы на один миг появившийся персонаж обретает всю полноту существования. Даже полуодичавший кот, независимый и надменный обитатель парижских крыш и парков, единственный (увы, не бескорыстный) посетитель рус­ского эмигранта, профессора Симонова, наделен такой отчет­ливой «индивидуальностью», что ему навеки обеспечено место в забавной и поучительной кошачьей «галерее», в создании ко­торой участвовали многие незаурядные писатели — от Шарля Перро до Сетон-Томпсона и Киплинга!

Среди произведений Куприна роман «Жанета» — одно из самых мастерских, психологически тонких. Но это, пожалуй, и самое печальное из его произведений.

От безнадежного пессимизма Куприна спасали не только поэзия воспоминаний (то, что он в раннем рассказе «Одиноче­ство» назвал «улыбкой воспоминания») и яркие, экзотические краски французского и итальянского быта, но и сказочно-ле­гендарные сюжеты, к которым он всегда был склонен. Этот реалист очень любил романтическую сказку, романтическую легенду.

Из сказочно-легендарных произведений, созданных Куп­риным в эмиграции, самое, пожалуй, остроумное и по­этическое — «Синяя звезда». В этой романтической сказке, как и в реалистических «Юнкерах», главная тема — первая любовь.

«Синяя звезда», при всей ее оригинальности, несколько на­поминает по сюжету романы Райдера Хаггарда: действие про­исходит в неведомой, фантастической стране, где живет неве­домый народ, со своими нравами и обычаями, со своей культурой. И, как у Хаггарда, в неведомую страну неожи­данно проникает смелый путешественник. Но это не Аллан Квотермейн и не Генри Куртис, а французский принц. И, конечно, он встречает в сказочной стране сказочную принцессу.

Традиционная сюжетная ситуация встречи прекрасного юноши и прекрасной девушки у Куприна осложняется тем, что девушка считает себя дурнушкой. И весь народ считает ее дурнушкой, хотя и любит за доброту сердца. Дело в том, что люди в этой стране были некрасивы, но считали себя красав­цами. А поскольку принцесса совсем не была похожа на них, ее и воспринимали как урода. Оригинальная вариация на тему андерсеновской сказки «Гадкий утенок».

Отважный принц увозит свою невесту во Францию, и там девушка впервые понимает, что она прекрасна, так же, как прекрасен и ее принц, которого она, любя всей душой, до сих пор считала уродом, подобным ей, и очень жалела.

Занимательность, добродушный юмор, поэзия молодого чувства, простой и ясный, поэтически-наивный, как бы заимствованный у старых сказок язык — все это делает «Синюю звезду» значительным явлением русской новеллистики.

Куприн боролся с эмигрантской судьбой, он не хотел покоряться ей. Он старался жить интенсивной творческой жизнью и продолжать свое служение русской литературе. Но с каждым годом писателю становилось все мучительней жить вдали от родины — и не только потому, что он тосковал о ней, но и потому, что иссякал главный запас впечатлений, претво­ряемых им в искусство слова. Иссякал запас «русских» впе­чатлений. А слиться с зарубежной действительностью, стать ее художником Куприн не мог. Мучила и забота о куске хлеба.

Нельзя не отдать должное талантливому писателю — он и и эти тяжелые для него годы сумел внести значительный вклад в русскую литературу.

 

7

Проходит десятилетие за десятилетием со дня смерти Куп­рина, но фигура его в дымке времени не становится туманной или далекой. Пожалуй, она вырисовывается перед нами все ярче и, по каким-то чудесным законам эстетического восприя­тия, приближается к нам...

Социальный пафос гармонически соединился в творчестве Куприна с духом поэзии. Острый обличитель всего темного и отжившего и одновременно певец Красоты, художник духовно здоровый, горячо любящий Русскую землю, любящий и оберегающий чистоту, энергию и блеск русского слова, он обогатил отечественную прозу, внес в нее свои — купринские — темы и мотивы, способствовал усилению в ней элемен­та динамического, остросюжетного, элемента красочной зани­мательности.

Он любил изображать «Реку жизни» в ее повседневном те­чении, строго, трезво и как бы научно анализируя события, исследуя психологию разнообразных социальных типов. Глаз его был удивительно цепким, способным «ухватить» характер­ные черточки людей разнообразных профессий. Даже в самом раннем рассказе Куприна «Последний дебют», рассказе наив­ном и мелодраматическом, перед читателем возникает, пусть очерченная эскизно, торопливо, но, как говорится, взятая из жизни, фигура Ивана Ивановича фон Геккендольфа — капель­мейстера, своим сверхтемпераментным дирижированием дово­дящего музыкантов до отчаяния. Несколькими штрихами, но с полной житейской достоверностью запечатлен в этом расска­зе и Алексей Трофимович Петунья, исполнявший в театре одновременно самые разнообразные должности: декоратора, машиниста сцены и т. д.

И люди и быт всегда достоверны у Куприна. Он стремил­ся к объективному воссозданию действительности, любил яр­кий бытовой колорит.

Короче говоря, он был реалистом.

Однако реализм Куприна — это, если можно так выра­зиться, реализм мечтательный. Куприна увлекала жизнь и в ее исключительных, контрастных, патетических проявлениях. Он был не чужд обостренной эмоциональности. Он иногда стремился и в обыкновенном открыть необыкновенное, стре­мился показать (воспользуемся выражением из статьи Купри­на «Памяти А.И. Богдановича») «наиболее яркие, самые цвет­ные стороны жизни».

Это дает основание говорить о том, что в свой реализм он привнес элементы романтизма.

Буржуазное общество с его меркантилизмом враждебно настоящему искусству, и, пожалуй, особенно враждебно оно волшебной сказке. Еще Генрих Гейне сокрушался:

Вера в сказку! О, поблекший
Голубой цветок!

Для Куприна — и это одна из замечательных особенностей его творческой индивидуальности — Голубой цветок русского и мирового романтизма никогда не увядал, Куприн верил в сказ­ку. Герой его фантастического рассказа «Волшебный ковер» говорит: «Почем знать, может быть, у вас в темном и пыль­ном чулане никому неведомо валяется сплющенная и позеле­невшая лампа Аладина?»

Но иногда — Куприн это хорошо знал — сказочное возни­кает и без волшебной лампы Аладина, порожденной фанта­зией Востока; иногда сказочное порождается обыкновенной, будничной и даже тривиальной жизнью; правда, эта сказка может быстро исчезнуть, оставляя грусть в душе. Вспомним фи­нал рассказа «Жидовка»: «Мимоходом властная красота чуж­дой незнакомой женщины осветила и согрела ему душу, напол­нила ее счастием, чудными мыслями и сладкой тревогой, но уже пробежала, исчезла позади эта полоса жизни, и о ней осталось только одно воспоминание, как о скрывшемся вдали огоньке случайной станции». А в рассказе «Как я был актером» на фоне жалкой суеты бездарных лицедеев перед нами вдруг возникает романтический образ талантливой артистки Андросовой, похожей на «белый прекрасный венчик цветка»...

Видный исследователь русской литературы конца XIX — начала XX века Б.В. Михайловский заметил, что под пером Куприна «жизнь всегда кажется интересной, многообразной. Даже тусклое житие «маленьких людей» отсвечивает отбле­сками более высоких человеческих ценностей или вдруг мельк­нувшей красоты».

Эта способность ощутить сказочное в повседневном, уви­деть в будничном отблески праздничного позволяют говорить о Куприне как об одном из писателей, подготовившем такое большое явление русского и мирового романтизма, как твор­чество Александра Грина.

Здоровый, романтически окрашенный реализм Куприна, преемственно связанный с традициями русской классики XIX века и многое впитавший в себя от революционной эпохи, резко противостоит буржуазному декадансу — и прежде всего противостоит ему своей верой в человека, в его духовный по­тенциал.

В занимательном и очень добром рассказе «Чудесный док­тор», запечатлевшем эпизод из жизни Пирогова, говорится о «великом, мощном и святом», что «жило и горело» в этом деятеле русской медицины. Пирогов — явление исключитель­ное по своим масштабам. Но искорку «мощного и святого» Куприн всегда старался отыскать в людях. Он верил в чело­века, верил в то, что светлые нравственные начала, исстари живущие в народе, рано или поздно восторжествуют. И своим творчеством он стремился способствовать этому.

Демократический, гуманный, здоровый дух творчества Куприна сказался и в том, что этот художник прославлял труд, прославлял активных, трудовых людей самых разнооб­разных профессий — рабочих, рыбаков, живописцев, авиато­ров, лесничих, артистов театра и цирка, резчиков по камню, конюхов, жокеев и т. д. В каждой области труда есть свой пафос, своя красота, как бы говорит нам замечательный мас­тер слова.

Куприн никогда не претендовал на какие-либо открытия в области эстетики или теории литературы. И тем не менее он выработал своеобразный литературно-профессиональный «кодекс»:

«Первое. Если хочешь что-нибудь изобразить... сначала представь себе это совершенно ясно: цвет, запах, вкус, поло­жение фигуры, выражение лица... Найди образные, незата­сканные слова, лучше всего неожиданные. Дай сочное воспри­ятие виденного тобою, а если не умеешь видеть сам, отложи перо...

Второе. В описаниях помни, что так называемые «кар­тины природы» в рассказе видит действующее лицо: ребе­нок, старик, солдат, сапожник. Каждый из них видит по-своему. Не пиши: «Мальчик в страхе убежал, а в это время огонь полыхнул из окна и синими струйками побежал по крыше».

Кто видел? Мальчик видит пожар так, а пожарные иначе. Если описываешь от своего лица, покажи это свое лицо, свой темперамент, настроение, обстоятельства жизни. Словом, ни­чего «внешнего», что не было бы пропущено «сквозь призму» твоей индивидуальной души или кого-нибудь другого. Мы не знаем «природы» самой по себе, без человека.

Третье. Изгони шаблонные выражения: «С быстротой молнии мысль промчалась в его голове...», «Он прижался лбом к холодному стеклу...», «Пожал плечами...» ...Не пиши: «за­плакал», а покажи те изменения в лице, в действиях, которые рисуют нам зрелище «плаканья». Всегда живописуй, а не веди полицейского протокола.

Четвертое. Красочные сравнения должны быть точны. Ули­ца не должна у тебя «смеяться». Изображай гром, как Че­хов,— словно кто прошелся босыми ногами по крыше. Полная и нетрудная наглядность. Ничего вычурного.

Пятое. Передавая чужую речь, схватывай в ней харак­терное: пропуски букв, построение фразы. Изучай, прислу­шивайся, как говорят. Живописуй образ речью самого говоря­щего...

Шестое. Не бойся старых сюжетов, но подходи к ним со­вершенно по-новому, неожиданно. Показывай людей и вещи по-своему, ты — писатель. Не бойся себя настоящего, будь искренен, ничего не выдумывай, а подавай, как слышишь и видишь.

Седьмое. Никогда не выкладывай в рассказе твоих наме­рений в самом начале. Представь дело так, чтобы читатель ни за что не догадался, как распутывается событие. Запутывай и напутывай, забирай читателя в руки... Не давай ему отдохнуть ни на минуту. Пиши так, чтобы он не видел выхода, а на­чнешь выводить из лабиринта, делай это добросовестно, прав­диво, убедительно. Хочешь оставить в тупике, разрисуй тупик новею, чтобы горло сжалось...

Восьмое. Обдумай материал: что показать сначала, что после. Заранее выведи нужных впоследствии лиц, покажи предметы, которые понадобятся в действии. Описываешь квар­тиру — составь ее план, а то, смотри, запутаешься сам.

Девятое. Знай, что, собственно, хочешь сказать, что лю­бишь, а что ненавидишь. Выноси в себе сюжет, сживись с ним... Ходи и смотри, вживайся, слушай, сам прими участие. Из головы никогда не пиши.

Десятое. Работай! Не жалей зачеркивать, потрудись «в по­те лица». Болей своим писанием, беспощадно критикуй, не чи­тай недоделанного друзьям, бойся их похвалы, не советуйся ни с кем. А главное, работай, живя. Ты — репортер жизни... влезь в самую гущу жизни... Кончил переживать, берись за перо, и тут опять не давай себе покоя, пока не добьешься, чего надо. Добивайся упорно, беспощадно».

В этом «кодексе», созданном писателем, который поистине был пламенным «репортером жизни», энтузиазм взыскательно­го мастера соединяется со строгой профессиональной делови­тостью. Перед нами не только мудрое наставление, но и ха­рактеристика творческой «технологии» самого Куприна, ха­рактеристика его индивидуального творческого метода.

В частности, заслуживает внимания ориентация писателя на динамичный, острый сюжет («не давай читателю отдох­нуть!»); Куприн был большим мастером такого сюжета.

Замечателен в купринском «кодексе» дух величайшей от­ветственности, дух одержимости. Замечательна и воинствую­щая направленность против формалистского, безжизненного, абстрактного искусства.

Еще в 1908 году А.В. Луначарский отозвался о Куприне как о «ярком писателе», «которым несомненно гордилась бы всякая национальная литература». Это было сказано в ту по­ру, когда многие творческие свершения Куприна были еще впереди!

Советские читатели давно полюбили Куприна. Иначе и быть не могло. Ибо этот выдающийся русский художник ши­роко открытыми и зоркими глазами наблюдал великую «реку жизни», стремился проникнуть в ее глубины. Подобно своему герою — юноше Александрову из романа «Юнкера», он «так влюблен в земную заманчивую красоту, что готов боготворить каждый ее осколочек, каждую пылинку». Любовь к красоте придавала большую силу обличительному пафосу Куприна, направленному против социальных уродств. Со всей страстью писателя-гражданина разоблачал Куприн безумие капитали­стического Молоха и утверждал идеал человека, близкого к природе, человека физически и духовно здорового и как бы воплотившего в себе нравственные ценности, выработанные на протяжении столетий русским народом.

 

 

к содержанию